Японская война 1905. Книга девятая

Глава 20

Справа от нас Ангара, слева здание вокзала — пока еще одноэтажное, с успевшей где-то осыпаться и поправленной на скорую руку лепниной. За вокзалом водонапорная башня, склады, а дальше широкая земляная улица и весьма плотная застройка жилых кварталов. Почти все дома одноэтажные и деревянные, а тут еще снег — из-за этого создавалось ощущение, что город как будто вжат в землю, и коробочки городского гарнизона и линии оцепления еще сильней выделялись на этом фоне.

— Меня зовут Иван Петрович Моллериус, — поприветствовал меня на вокзале мужчина в мундире действительного тайного советника.

А высоко забрался губернатор Иркутска: 2-й класс в табели о рангах — равен адмиралу на флоте, выше генерал-лейтенанта на суше. Совсем как я после того, как Николай одарил меня погонами броневого генерала.

— Вячеслав Григорьевич Макаров, граф Маньчжурский, — представился я.

Мое возвращение на действительную службу все-таки еще в процессе, а так вроде выглядело солиднее. Вон и Моллериус сразу задумался.

— Пользуясь случаем, разрешите спросить, зачем вы выставили оцепление? — продолжил я. — А то мои генералы по привычке после Америки чуть не пустили вперед броневики.

— Вот поэтому и выставил, — нахмурился Моллериус.

— Объяснитесь.

— Вы привезли в мой город головорезов. А вы хоть раз задумывались, какой у них будет правовой статус в империи? Например, возьмем меня, — поднял указательный палец Моллериус. — Я закончил Санкт-Петербургский университет со степенью кандидата по праву, поработал в министерстве юстиции, в департаментах Правительствующего Сената, только потом попал в министерство внутренних дел, где прошел путь от служащего канцелярии в Гродно до губернатора Иркутска. И всегда, и везде я точно знал права — как свои, так и любого человека вокруг. А что эти люди? Как их судить, если они совершат преступление? Какие у них есть права? Как к ним обращаться? А как им самим писать прошение, если до такого дойдет? Это огромная правовая лакуна, и, пусть не я позволил ей появиться, мне пришлось взять на себя ответственность, чтобы не допустить ее последствий в моем городе.

Я слушал Моллериуса, и очень хотелось потрясти головой. Вот они проблемы «здорового» человека, который живет в мире бумаг, вдали от войн и потрясений. А я-то еще удивлялся, зачем Столыпин так спешил передать мне целую стопку подготовленных им за эту зиму всевозможных указов по Маньчжурии.

— Вот, допустим, драка, — продолжал Моллериус. — По договору с САСШ от 1832 года дела с их гражданами — а формально, не получив российское гражданство, ваши солдаты все еще являются их гражданами — находятся в консульской юрисдикции. Но есть ли у нас американский консул в Иркутске? Нет, конечно.

— Самих САСШ сейчас, кстати, тоже нет, — не удержался я.

— Тоже проблема. С Конфедерацией или КША у нас вообще договоров нет, преемственность старых еще не подтвердили. Хаос! Настоящий хаос! И в такой ситуации я просто никак не могу выпустить ваших людей в город.

В отдалении стояла свита губернатора, и пара человек в этот момент не удержались и вздохнули. Кажется, эти ребята не из чиновников, а из торговли, и я прекрасно их понимаю. Когда мимо пойдет такой поток людей при деньгах — а у моих солдат они точно есть — и ты не можешь от него откусить ни копейки. Обидно, но…

— Я понимаю ваше беспокойство, — ответил я Моллериусу.

— Сразу скажу, что лично я очень уважаю ваши успехи и даже готов был бы при необходимости, например, ссудить вам денег только под слово, но… Закон есть закон.

Вот же странный он человек.

— И снова вы правы, поэтому обойдемся без слов. Бумаги, — кивнул я с улыбкой наблюдающему за ситуацией Огинскому. Почему-то я не сомневался, что тот заранее все понял и заранее все с собой прихватил.

— Что это? — губернатор прищурился.

— Для начала «Указ об особом порядке зачисления в Русскую Императорскую армию иностранных добровольцев, прибывших для защиты интересов империи в Маньчжурии и Тихоокеанском регионе».

— Значит, присяга на верность без 5-летнего срока проживания, — закивал чем-то очень довольный Моллериус. — По примеру добровольцев из Польши и Финляндии, очень разумный ход.

— Дальше, — продолжил я. — «Указ о льготах и правах лиц, прибывших в составе добровольческих формирований».

— Очень хорошо, — Моллериус закивал с удвоенным энтузиазмом. — Четко прописанные права сторон — это крайне разумный подход. Узнаю руку Петра Аркадьевича. Однако остается последний вопрос…

— А вот, — теперь и я начал немного понимать этого человека, — подписанный Плеве циркуляр министерства внутренних дел «О порядке взаимодействия гражданских властей с частями Наместничества Маньчжурии».

— Идеально, — последний документ Моллериус принял словно настоящее сокровище и даже пообещал проследить, чтобы информация о нашем правильном подходе и уважении к законам и документообороту ушла дальше по Транссибу. Чтобы избежать ненужных волнений.

Я же в свою очередь рассказал, что с нами едут не только добровольцы, но еще и несколько сотен ветеранов и торговцев, часть которых хотели бы осесть в том числе в Иркутске и открыть тут свое дело по примеру Инкоу. Сначала Моллериус лишь пожал плечами, но когда я предложил ему зафиксировать наши договоренности в виде указа, а часть прибыли пустить в особый фонд развития города, которым будет распоряжаться лично он, глаза Ивана Петровича загорелись.

И даже не скажешь из-за чего больше: из-за денег или из-за возможности написать и пустить в ход очередную бумажку. В общем, мы договорились, что Иркутск обеспечит стоянки для следующих поездов нашего Особого добровольческого корпуса, и я, нагоняя график, поспешил скомандовать отправление.

За это время поезд как раз успели очистить от снега, сбить лишний лед, и снова стук колес, белые поля вокруг да черный дым из паровых топок. Байкал поражал размерами, Ангара — тем, что была живой в отличие от других встреченных до этого рек: она еще не сбросила лед, но уже где-то виднелась вода, а облака тумана крутили хороводы над ее поверхностью.

Через сутки и тысячу километров от Иркутска нас ждал Красноярск, а там… Почти такой же губернатор, почти такой же вокзал и даже своя огромная река. Только не Ангара, а Енисей. А вот город был как будто новее. Больше камня, высокие дома, Элис так и вовсе сказала, что есть в Красноярске что-то американское. А когда увидела огромный мост Кнорре, его стальные полукруглые арки, то и вовсе окончательно уверилась в своем мнении.

Потом был Омск с Иртышом, и сибирская равнина начала сменяться уральским предгорьем. Дикая степь, не менее дикие леса, а потом, словно памятник человеческой воле, готовой менять и гнуть мир под себя — Челябинск. Американцам, которые вроде бы и привыкли к пустым пространствам у себя дома, было очень приятно снова увидеть что-то подобное.

— Заводы! Дома! Люди! — Элис трясла головой. — Как же хорошо! А то я уже начала было думать, что вся Россия — это обман. Говорят, страна, а на самом деле тут только зайцы да медведи.

— Вячеслав Григорьевич, — Огинский под шумок поднял свой вопрос. — Может, поставим нам дополнительный вагон? А то Элис отжала себе целое купе, и нам вчетвером приходится ютиться в другом.

— Что это вы тут обсуждаете? — американка почувствовала, что говорят о ней, и сверкнула глазами. — Если Алексей Алексеевич жалуется, то я хотела бы рассказать, как к ним денщики до середины ночи бегают. И не только денщики! Я даже не знаю, где они на прошлой остановке, в Кургане, нашли себе девиц, но… — она задумалась. — А как же меры безопасности?

— Мы проверили, все девицы не представляли опасности.

— Слышала я, как вы проверяли. Вы бы знали, какие мне сны после этого снились!

Я не выдержал и рассмеялся.

— Хихикаете? — ткнула в меня пальцем девушка. — А вы не думали, что я бы могла навоображать себе в такой атмосфере?.. Вот в следующий раз как проснусь, да как приду к вам.

Я разом замолчал, невольно представив, какие слухи могут долететь до задержавшейся в Инкоу Татьяны, и теперь уже Огинский начал подхихикивать. Вот это он зря.

— Никаких девиц, — вынес я свой вердикт. — Никакого алкоголя. Хватит, отдохнули, пора начинать готовиться к новым делам.

— А насчет купе?

— Сами отдали, сами пошли на поводу у женских красивых глазок… Сами же? — я посмотрел на Элис.

— Сами, — закивала та. — Меньше минуты их строила и даже не плакала.

— Вот видите, — кивнул я. — Так что сами и несите ответственность!

Лично у меня были планы на Челябинск. После 21 века казалось, что местные тракторный и металлургический стояли тут всегда, но… Один построят только в 1910-х, второй — в 30-е годы. Впрочем, рядом был оружейный завод в Златоусте, где делали довольно много всего для армии. Увы, текущие заказы и обороты их самих более чем устраивали, и в переговорах со мной никто не был заинтересован.

Однако перед самым отъездом меня перехватил кое-кто другой.

— Вильгельм Германович Столль, — представил довольно пожилого мужчину Огинский.

— Все верно, мне уже почти 70 лет, — закивал тот, оценив мой взгляд.

— Иногда возраст совсем не помеха.

— На самом деле уже тяжеловато вести дела, и я почти отошел от деятельности товарищества, но… Когда узнал, что вы будете тут проездом, не мог не попытаться перехватить. Как вы знаете, у нас в Челябинске есть небольшой завод. Открыли четыре… Уже пять лет назад. Делаем плуги, маслобойные машины, оборудование для мельниц. У нас склады уже почти в сотне городов Урала и Центральной России, где уже привыкли покупать нашу технику для сельского хозяйства. Возможно, вам было бы интересно открыть на нашей базе производство тракторов, что вы продавали в Китай. В свое время я был одним из первых, кто поставил у себя на заводе паровую машину, и здесь вижу, что за вашей техникой будущее. Она нужна России!

Я слушал этого пожилого русского немца и вспоминал. Завод «Столль и Ко» действительно стоял в Челябинске, но запомнился он мне совсем под другим названием. После революции его назовут Заводом имени Ленина, в 1941-м он станет Заводом № 747 и начнет выпускать детали для будущих «Катюш». А потом… Не следил за этим, но как-то случайно попалось упоминание: в 1992-м завод станет заниматься упаковкой, пройдет череду кризисов и в 2001-м будет закрыт. Печальный конец для славного места.

Но в этот раз все будет по-другому. Уже точно будет!

— Подготовьте документы и отправьте описание ваших мощностей в Инкоу. Мы посмотрим, что будем просто пересылать вам и что вы сможете собирать на месте…

— Мы все сможем!

— Уверены, что сможете не просто собрать как получится, а еще и гарантировать качество с учетом наших штрафных санкций? Или все же будем действовать постепенно? А как вы станете готовы, мы не против расширить площадку. В главном вы правы: для начала Сибири, а потом и всей России пригодится наша техника.

Столль только кивнул: кажется, он все равно получил больше, чем рассчитывал, а мы… Полдня, что ушли на встречи в Челябинске, снова выбили нас из графика, и снова нужно было спешить вперед. Поезд, стук колес, пустые снежные равнины и леса вокруг. Мы проехали Уфу, Самару, и тут наши американцы впервые увидели Волгу. Причем это была не та Волга, которая в верховьях порой не достигала и пары сотен метров в ширину, а настоящая великая русская река.

Мы проехали мимо Жигулевских ворот, где Волга была зажата между Серной горой и горой Тип-Тяв, а потом река разлилась. Шире, чем Миссисипи у Нового Орлеана, шире, чем Огайо, когда мы стояли напротив Сент-Луиса.

— Невероятно! — Элис снова прилипла к окну.

— Красиво?

— Красиво, но меня поражает другое… Сколько же у наших стран на самом деле похожего! Вы говорите Волга, я вижу Миссисипи, и мы думаем об одном и том же, понимаете? Когда англичанин говорит Темза или француз — Сена… Это совсем другое.

— Одна короткая? Другая мелкая?

— Вы шутите. Но это на самом деле важно. Иногда важнее, чем язык или общая победа. Только те, кто мыслят одинаково, могут на самом деле быть союзниками. Не торговыми партнерами, не теми, кто временно оказался в одних окопах, а на самом деле…

Элис не договорила, махнула рукой, но, кажется, я ее понял. Едем дальше, впереди Москва.

Савинков смотрел на Ярославский вокзал — конечную точку великого Транссиба — из окна доходного дома. Не самого лучшего, крайне дорогого, зато очень удобного по расположению. Отсюда было прекрасно видно, как еще с вечера начали чистить от снега перроны и ближайшие улицы. Утром принесли и развесили по вокзалу портреты Николая и Макарова.

— Не жалеет героя царь, — покачал головой, глядя на это, Азеф.

— Почему? — спросил Савинков, оглядывая собирающиеся на улице толпы.

Обычные горожане, аристократы, рабочие — нечасто они стояли в одной толпе, но сегодня большинство просто не обращали на это внимание. Вон какой-то седоусый полковник развернул флаг своего старого полка, и к нему со слезами на глазах подошли несколько мужиков, его бывшие солдаты. Полковник, который обычно бы и смотреть на них не стал, на этот раз тоже пустил слезу и даже полез в кошелек, чтобы дать трешку на «вспомнить старые деньки».

— Ты спрашиваешь почему? — Азеф долго молчал, словно о чем-то раздумывая, но потом принялся загибать пальцы. — Ну смотри! Как думаешь, как относятся к Макарову великие князья?

— Вроде бы с Сергеем Александровичем они нашли в Маньчжурии общий язык. И сейчас он, гляди-ка, какой прием устроил. Почти как Скобелеву когда-то.

— Мишура! Смотри в будущее: полезен ли великим князьям Макаров? Нет! Даже если не брать старых консерваторов из Александровичей, для которых любые успехи молодого поколения — это укор и намек уступить им дорогу. Если отбросить Михайловичей и Владимировичей, у которых свое видение на будущие реформы, и делить они его ни с кем не желают… Даже Ник-Нику Младшему и его «гвардейской партии» Макаров — кость в горле. Кто победил в войне? Кавалергарды? Нет, мужики! Тьфу.

— Допустим, — Савинков пожал плечами. — Но поддержка-то в армии у Макарова все равно есть?

— Поддержка среди солдат и унтеров? Возможно, даже среди младших офицеров… А вот бюрократы терпеть его не могут — сколько им работать приходится, дополняя уставы, вводя новые штаты, на которые даже должников не поставить, а надо отдавать их в ведение на местах. Кстати, чиновники гражданские тоже недовольны. Как Столыпин по просьбе Макарова через все головы протащил «Маньчжурские указы о добровольцах», такое попрание традиций. Будешь спорить? Нет? Правильно. А может, и сам кого-то назовешь?

— Иностранцы, — сразу пришло к голову Савинкову. — Он угроза для Германии, Австро-Венгрии… Англия никогда не простит ему Китай, а тот же Вашингтон вроде бы благодарен сейчас за заключенный мир, но будет только рад, если угроза возвращения Макарова в Америку будет снята с повестки раз и навсегда.

— А Николай? — неожиданно спросил Азеф.

— Царь? Царю Макаров полезен. Он помогает расшевелить болото, он не требует денег, он дает России победы. Что еще может быть нужно?

— А вспомни Сперанского или Аракчеева. Царское благоволение всегда сменяется немилостью, это закон природы. Тем более сам Николай — тоже тот еще консерватор. У него уже ощущается усталость от генерала, а значит… Уже скоро, если не уже, он начнет отдалять Макарова от себя. Требовать уважения от других, но сам держать дистанцию. А потом: создание противовеса, ослабление, ссылка куда-нибудь подальше на почетную, но бесполезную должность.

— Ты так уверенно говоришь, словно где-то это слышал, — задумался Савинков и из-за этого не заметил, как вздрогнул Азеф от его слов. — Значит, великие князья, чиновники, генералы, царь, даже мы, хоть и решили не спешить — все хотят избавиться от Макарова. У него что, совсем нет союзников?

— Почему же, — Азеф обрадовался смене темы. — Его армия горой за своего Генерала. Его торговые партнеры — что русские что иностранцы — в восторге. И неожиданно — церковь… После того, как он проложил Святейшему Синоду дорогу в Америку, те им очень довольны. А если учесть, что они предвкушают его успехи еще и на Балканах, то, несмотря на некоторые вольности со стороны самого генерала, церковь его сейчас не оставит.

И действительно. Савинков только сейчас понял, что церковный перезвон стоит с самого утра, создавая атмосферу не просто торжественного приема, а самого настоящего народного праздника. И вот колокола стали еще громче. С их места было еще не видно, но эсер высунулся в окно и все-таки смог разглядеть. Темная шапка дыма на краю горизонта становилась все больше и больше.

Первый поезд с отрядами Особого добровольческого корпуса и лично генералом Макаровым прибывал в Москву.

— Ура! — люди внизу еще ничего не видели, но все поняли, и крик взлетел над Каланчевской площадью.

— Ура! — часть встречающих не влезли и стояли прямо по краям Мясницкой улицы.

— Ура!!! — а кто-то, похоже, решил не спешить и, проявив смекалку, ждал генерала сразу на Лубянке.

Точно, торжественное шествие до Красной площади мимо ведь никак не пройдет. Савинков невольно задумался, что чужой город, толпа и такая вот предсказуемость — это идеальный момент для покушения. Но они же решили подождать… Они просто наблюдают… Так что нечего бояться!