Японская война 1905. Книга девятая

Глава 11

Два нижних этажа книжного магазина Вольфа были уставлены огромными зеркальными витринами. Очень необычно для 1906 года, и вместе с высокими потолками и отделанными деревом стенами лавка больше напоминала аристократический клуб, чем простой магазин. В разделенных витринами залах самые разные группы людей обсуждали литературу и, конечно же, невольно тесно связанную с ней политику. Случайно заглянувшие горожане растерянно жались к стенам, но студиозы с бледными лицами готовы были подойти к каждому, кто проявлял хоть малейшее желание слушать, и подсказать, что именно сейчас достойно чтения для того или иного возраста.

— Сегодня очень хвалят повесть Джека Лондона «Искуситель», но, к сожалению, она не была допущена к продаже в России. Тем не менее, если вам интересно, то мы с друзьями как раз сегодня вечером собираемся на чтения… — один из студентов как раз попробовал завязать разговор с красивой молодой девушкой с длинными иссиня-черными ресницами.

Однако подход оказался не самым удачным.

— «Искуситель»? Это тот дешевый пасквиль на нашего генерала? — девушка возмущенно сверкнула глазами, и студент не решился продолжать. Кажется, ему уже доводилось сталкиваться с подобными дамами, и на победу он даже не рассчитывал.

Борис Викторович Савинков, в котором тот же Макаров сразу бы признал маньчжурского журналиста Чернецкого, только головой покачал, наблюдая эту сцену. Страна, к которой он привык, определенно менялась, и, возможно, измениться стоило и ему самому. Но не сегодня… Убедившись, что рядом никого нет, он приоткрыл заднюю дверь, и через нее, один за другим, внутрь начали заходить, кажется, совершенно случайные и незнакомые друг с другом люди.

Однако Савинков знал каждого из них. С кем-то они вместе готовили покушения, с кем-то спорили о будущем страны; с кем-то были соперниками, с кем-то — союзниками. Виктор Чернов и Евно Азеф — такие же эсеры, как и он сам. Первый больше теоретик, второй — практик; в столице сейчас спокойно, поэтому оба прибыли, почти не скрываясь.

А вот социал-демократы нервничали. Молодой Бронштейн, предпочитавший откликаться на фамилию Троцкий, сбежал из-под жандармского надзора и часто оглядывался. Мартов спокойнее, но тоже часто поджимал губы. То ли все-таки нервы, то ли из-за того, что его соперник по партии, Владимир Ульянов, отказался приезжать. Как он сказал, без революции ему в России делать нечего, и он не собирается тратить время на компромиссные площадки. Позер.[1]

Впрочем, позеры тут были и без него. Последний человек, приглашенный на встречу — Павел Милюков. Стоящий на позициях конституционной демократии, он был не столь ценен с точки зрения денег, на которые оказался весьма скуп, но вот его связи бывали крайне полезны. А еще он как раз недавно несколько лет ездил с лекциями по Северо-Американским Штатам и мог бы сориентировать по новостям из-за океана.

— Итак, не будем тратить время? — Чернов начал встречу, когда все собрались в небольшом кабинете, вдали от основных помещений.

Тут не было ламп, и немного света проливалось лишь через полуприкрытые шторы полуподвального этажа.

— Вы правы, — закивал Мартов, — нам нужно как можно скорее решить, как мы будем реагировать на возвращение Макарова. Восхождение его звезды немало дало России, но в то же время лелеемый им технологический прогресс под знаменем царизма лишь создает иллюзию движения вперед. Меняются возможности, но сам уклад, при котором народу достаются лишь крохи, остается тем же самым!

— Мы все читали ваши статьи, не стоит повторяться, — поморщился Троцкий.

— Давай сначала послушаем Павла, — повернулся к Милюкову Чернов. — Насколько правдивыми вам кажутся новости о мире?

— Я думаю… — Павел Николаевич закашлялся. — Я думаю, что это возможно.

— Так же возможно, как победа Вашингтона? — хмыкнул Азеф. — Кажется, еще пару месяцев назад вы уверяли всех вокруг, что уже скоро выскочку Макарова разгромят, а Россию и всех, кто рискнет ее поддержать, ждет позор?

— Я такого не говорил! — повысил было голос Милюков, но тут же сменил тон. — Признаю, я недооценил Макарова, но в то же время и вам стоит признать: он так и не разбил армию САСШ. Американцы, как цивилизованные люди, просто пошли ему навстречу, чтобы не лить лишнюю кровь. На мой взгляд, это очень человечное решение.

— Вы еще скажите, что там капитализм наконец-то заработал! — снова фыркнул Троцкий.

Савинков мысленно кивнул. Молодой социалист явно чувствовал себя не в своей тарелке — молодость, что поделать — но говорил в целом правильные вещи. Издалека можно не замечать сор в чужой избе, но это вовсе не значит, что его нет. Сам Савинков, съездив в Маньчжурию, на многое начал смотреть по-другому. Не настолько, чтобы изменить своим принципам, но нет-нет, и его посещали мысли о том, что, возможно, Вера, решившая не убивать царя и Макарова, в чем-то была права.

— Давайте к делу, — постучал по часам Чернов, снова напоминая, что у них не так много времени.

— Что ж, — Милюков прокашлялся. — Итак, пройдемся по тому, что нам точно известно. Николай начал переписку с Рузвельтом, Макаров взял Сент-Луис, а потом официально было объявлено о переговорах между Новой Конфедерацией и Северо-Американскими Соединенными Штатами. Это все факты?

— У меня есть письмо от Ульянова. Ему написали несколько конфидентов из Вашингтона, — потер нос Мартов.

Они с Лениным были в контрах еще со 2-го съезда партии в 1903 году, но все же продолжали общаться по самым важным вопросам. Впрочем, сам Савинков не сомневался, что рано или поздно социал-демократы все-таки разойдутся. Ну, не смогут умеренные вроде Мартова и радикалы вроде Ленина и Троцкого ужиться под одной крышей.

— Сразу скажу, эти товарищи незнакомы и даже не знают друг о друге, — продолжал Мартов, — но все написали одно и то же. Будущий договор — это не столько заключение мира, который должен будет разделить Америку еще на несколько частей, сколько… Договор об объединении.

— Псевдо-Конфедерации и САСШ? — воскликнул Милюков.

— Верно.

— И они готовы подтвердить статус советов и свободных городов, что Макаров создал на юге? — задумался о чем-то своем Троцкий.

Точно, он же всегда верил в советы как способ организации народных масс.

— Тоже верно.

— Но как Новый Орлеан с советом из простых людей и банкиры Нью-Йорка и Вашингтона будут уживаться в одной стране?

— А как эти же орлеанцы уживались с другими городами Конфедерации? — усмехнулся Савинков, впервые с начала встречи подав голос. — Макаров доказал, что при наличии воли сверху это вполне возможно. Теперь только его японке нужно сохранить все эти достижения в будущем договоре и… Мне даже интересно, что может из всего этого получиться. Лет через десять.

— Да ничего не получится! — тут же взъярился еще недавно спокойный Мартов.

Точно, а это уже его больная мозоль. Как он считал, что технический прогресс лишь маскирует проблемы, так и…

— Новый Орлеан ничего не решает! — уже потише Мартов подтвердил догадки Савинкова. — Очередная иллюзия, симулякр, утопия, о которой так приятно будет писать в газетах, когда реальные проявления социализма будут выжигать каленым железом!

— И тем не менее это будет первый подобный город в новой истории, — задумался о своем Чернов.

— А Ленин что об этом пишет? — встрепенулся Троцкий. — Он ведь не мог не высказаться по этому поводу.

— Он говорит, что, с одной стороны, приветствует решение Макарова, если тот на самом деле готов отказаться от амбиций и оставить судьбу народов им самим, но с другой, завершение войны и подобные свободные города вредят делу, отдаляя осознание, кризис и революцию. А еще… — Мартов поморщился, но все же договорил до конца. — Ленин признает, что финальное предложение, которое подкинул САСШ Макаров, выглядит в чем-то интересным. Ведь что стало главным орудием капитализма в последние годы? Национальная идея! Именно с ее помощью, сталкивая нации лбами, банкиры и промышленники давят любые ростки социализма, убивая или извращая их… Но тут социализм оказывается внутри государства. Словно вирус, проникший внутрь организма и сумевший обмануть иммунную систему. В целом интересно, но… Он, как и я, считает, что в итоге это не сработает и только повредит делу.

— Тогда… — голос Азефа прозвучал словно крик кладбищенского ворона. — Давай забудем об Америке, пусть ее. Лучше решим, что мы будем делать с Макаровым, пока он не натворил что-то подобное у нас дома.

— Я предлагаю наблюдать и не трогать, — неожиданно даже для самого себя предложил Савинков.

— Это не после той девицы, что тебя пометила? — хмыкнул Азеф, и Борис невольно провел рукой по щеке. Шрам от взрыва гранаты у него и вправду остался, не самое приятное воспоминание.

— Нет, я на самом деле считаю, что нам сначала стоит проследить, что станет делать Макаров, — Савинков набычился, поддавшись таким непривычным эмоциям, и поэтому не заметил, как переглянулись все остальные.

Не заметил он и обмена знаками между Мартовым и Черновым, и поэтому, когда после завершения встречи все разошлись, Савинков оказался единственным, кто потом не вернулся. Вместо этого он дошел до Невского и, глядя на закованную в лед реку, впервые за долгое время вдохнул полной грудью.

А затем, поманив пробегающего мимо пацана с газетами, даже купил одну, чтобы прочитать вечерние новости. Почти как самый обычный человек.

По вечерам Казуэ Такамори сидела на телеграфе, проводя консультации с советами всех свободных городов юга, а наутро, словно на работу, отправлялась на встречу с Теодором Рузвельтом. Они оба стремились закончить все как можно быстрее — нельзя было допустить закрытия окна возможностей — но в то же время никто не собирался отступать от своих интересов. Поэтому споры, правки документов и сотни юристов, которые вычитывали в согласованных пунктах каждую запятую, стали неотъемлемой частью этих дней.

— Как идет сделка века? — в армейской кофейне, которую открыли недалеко от ее дома, Казуэ встретила Макарова.

Тот тоже остановился где-то неподалеку, но теперь ей было совсем не до того, чтобы следить за жизнью генерала.

— Какие-то срочные новости? — японка попыталась понять по внешнему виду Макарова, случайна эта встреча или нет. Но его каменное лицо совершенно не собиралось давать ей какие-либо подсказки.

— Вчера Огинский доехал до Майами, — начал тот и прервался на глоток кофе. — Поставили там временную вышку, — еще глоток. — Я спросил у генерала Людендорфа, как тот оценивает свое положение.

— Как бы ни оценивал, янки их сожрут, как только мы договоримся, — хмыкнула Казуэ.

— И эта война, которая поднимет моральный дух Вашингтона, не нужна ни немцам, ни Конфедерации, ни… Как ни странно, самим Северо-Американским Штатам. Им сейчас важнее любой морали будет хотя бы пара лишних месяцев спокойствия и как можно скорее вернувшиеся в экономику рабочие руки. Чем мы и могли бы воспользоваться.

— Договориться, что их не тронут? Рузвельт готов обсуждать наш странный союз, но вот тех, кто вне его, на континенте он терпеть не станет. Вернее, не сможет: у него тоже не самые устойчивые позиции.

— Поэтому юг Флориды должен стать частью Конфедерации.

— Не юг Флориды, а пригороды Майами и сотни квадратных километров болот. Зачем они нам?

— Именно на это и предлагаю давить, когда будете предлагать Рузвельту эту сделку, — улыбнулся Макаров.

Казуэ успокоилась и попыталась по-новому взглянуть на ситуацию. Что она упускает? Настолько важное, что ради этого к ней пришел сам генерал?

— Люди? — наконец, поняла она. — Если принять их в Конфедерацию, мы получим людей. Причем не просто пару десятков или даже сотен тысяч человек, а постоянный канал, по которому сможем почти официально перекачивать к себе рабочую силу из Южной Америки. Это… — девушка закусила губы. — Нам нужно. Можно будет пойти на некоторые уступки Рузвельту: сейчас он считает, что в перспективе промышленность востока сможет поставить нас на колени, но так… Мы сможем сравняться с ними хотя бы по части возможностей, а если Россия не оставит нас с технологиями, то и не только.

— Не оставит, — кивнул Макаров. — И я рад, что вы первым делом подумали про труд и рабочие руки.

— Первым делом. Значит, люди не единственная причина?

— Причина все та же — люди, но в будущей жизни Конфедерации нужно будет учитывать не только экономику. После Крампа янки осознали, насколько важно и полезно может быть воздействие на ум людей. И эта борьба идет сейчас, она будет продолжаться, когда чернила на договоре высохнут, и не закончится, даже когда они облезут.

— Вы говорите о выборах?

— Да, вы же оставляете их как возможность мирно наращивать влияние в другой части страны. Для каждой из сторон! Так каковы шансы, что провосточные кандидаты смогут переманить на свою сторону население того же Сан-Антонио или Хьюстона, которые не видели от них зла?

— А южане на янки злы, — поняла Казуэ. — Очень злы! Получается, мы станем завозить их как рабочие руки, но в то же время будем получать и тех, кто никогда ни при каких условиях не станет голосовать за того, кто скажет хоть одно доброе слово в сторону Вашингтона.

— Не просто не станет голосовать, но еще и прямо выскажется против, потянув за собой своих соседей, людей с работы… Это очень ценный ресурс.

— А кайзер точно даст добро? — встрепенулась Казуэ. — Я понимаю, Людендорф — он довольно разумный офицер, тем более немало времени провел с нами и знает, что вам можно верить. Микадо тоже не станет упираться. Конфедерация ему условно союзна, и так он хотя бы частично сохранит свои инвестиции. А иначе — война, которую ему никак не выиграть. Но вот Вильгельм…

— Людендорф пообещал, что сможет уговорить его, — улыбнулся Макаров. — Однако, зная Эриха, готов поспорить, что разрешение уже у него в кармане. Вернее, приказ. Все-таки наш прусский друг не из тех, кто склонен проявлять излишнюю инициативу.

— Значит, приказ, — Казуэ снова задумалась. — Нет, не понимаю, чего добивается кайзер!

— А он не добивается новых целей, — подал плечами Макаров. — Так тоже бывает.

— Сохраняет то, что есть, — кивнула японка. — Значит, он хочет вернуть технику, опытных военных, чтобы… Чтобы ему было кого противопоставить вам, когда вы вернетесь домой. Вячеслав Григорьевич, а вы, получается, готовы помочь нам, усложнив жизнь самому себе? Старых-то генералов вы в случае чего побьете без потерь, а вот Людендорф — с ним придется сражаться уже по-серьезному.

— Если мы будем сражаться… Война — это иногда не про славу, а про отчаяние, когда не остается другого выбора. А современная армия — это в том числе и амбиции, которые у России с нашими соседями могут оказаться и общими.

Казуэ задумалась, но вот в европейской политике она точно плавала. А выяснять? Нет, сейчас все ее внимание должно было сосредоточиться только на будущем договоре.

— Он согласился? — кайзер Вильгельм буравил фон Бюлова взглядом. Последний приказ он отдал в обход армии, через каналы рейхсканцлера, чтобы не допустить утечки информации раньше времени.

— Людендорф передал все, как было приказано. Макаров предварительно не против, но ему еще нужно согласовать это решение с японскими и местными союзниками, потом продавить американцев…

— Если он согласился, значит, справится, — Вильгельм усмехнулся. Иногда энтузиазм восточных соседей мог поработать и на благо Германской империи.

— Возвращение Людендорфа займет около месяца.

— Макарову возвращаться не меньше.

— У Макарова будут с собой обученные солдаты из Маньчжурии и Америки, мы же готовим армию с нуля.

— По методикам, которые написали кровью наши американские офицеры. Конечно, что-то им придется корректировать по прибытии, но часть пути будет уже пройдена. Что австрийцы?

— Очень просили нас занять более активную позицию из-за Будапештского инцидента, но… Мне удалось заставить их смириться. Они тоже готовы ждать.

— Контакты с Италией и Болгарией?

— Италия до последнего настаивает на нейтралитете. Уверен, они торгуются не только с нами. Болгария же слишком обижена на Сербию и поддержавшую ту Россию, они, считай, в наших руках.

— Англичане?

— Ведут свою игру. Однако шансы, что они решат активно включиться в Афганистане после неудачи в Маньчжурии и оплеухи в Америке, не особенно высоки. Русские сейчас выглядят слишком опасным соперником, чтобы провоцировать их в лоб.

Фон Бюлов не сказал это прямо, но кайзер и так понял. Слишком опасные как для них, так и для нас… Да, вся эта подготовка проводилась и будет проводиться не для нападения, а просто чтобы не допустить активного вмешательства на востоке. Макаров опасен, но генерал на войне и генерал в столице — это два совершенно разных генерала. Для второго может не хватить никакого таланта!

Если все сделать правильно, Германия еще получит все, что ей нужно, а русский медведь так и останется в берлоге. Сосать лапу! Кайзер улыбнулся так удачно пришедшему в голову сравнению.

[1] Личное мнение Савинкова. От авторов: все-таки не решились добавить Ленина в книгу, слишком его уважаем, чтобы показывать его личность только в контексте 1906 года.