Японская война 1905. Книга девятая

Глава 19

Иногда кажется, что мир состоит из тысяч случайностей. Вот ты думаешь, что все идет по плану, а через мгновение… Бах! Генерал, на которого у тебя большие планы, как зеленый юнец вскакивает и бежит под пули. Морской офицер, который если и стрелял из миномета, то только на небольших учениях в Сан-Франциско, выживает под пулеметной очередью, а потом с первого снаряда накрывает вражеский склад боеприпасов. А тот, утроив небольшое землетрясение и выкосив запасной отряд наемников, заодно перебивает и их связистов.

В общем, мы смогли вернуться в эфир, а уже через полчаса к нам летели шлюпки оказавшегося ближе всех русского крейсера «Аврора». Чудесное спасение, скажет кто-то. Полная и беспросветная невезуха, отвечу я. Несмотря на то, что раненого Хасэгаву смогли притащить ко мне на операционный стол еще задолго до конца золотого часа, я все равно не смог его вытащить. Сделал операцию, остановил кровотечение — все чисто, все идеально, но чертов японец все равно умер, лишь в последние секунды придя в сознание.

И о чем он думал в этот момент?

— Я их спас? — спросил он.

— Спас, — грязно ругаясь про себя, ответил я. — Ты герой!

Вот и поговорили.

Хасэгава ушел с улыбкой на губах, а я еще долго смотрел в пустоту и думал о том, что ненавижу геройства. Сколько боли за ними стоит! Но в то же время… Новости о смерти японца начали расползаться по лагерю, и неожиданно то один моряк, то другой начали подходить к палатке. Короткая молитва, прощание… Русские матросы и офицеры приняли и признали подвиг японского генерала, сражавшегося с ними плечом к плечу.

Приходили люди из его отряда, приходили раненые, приходили даже просто услышавшие все из вторых рук моряки с «Авроры». И каждому находилось что сказать ему, чем проводить в последний путь. Кто-то обещал отомстить, и я бы очень хотел им помочь, но… Отправленные за напавшими на лагерь наемниками отряды вернулись ни с чем. Те вовремя отступили и даже успели забрать всех своих раненых, оставив нам только мертвецов, которые уже не могли ничего рассказать.

— Отомстим? — тот же самый вопрос встретил меня и после возвращения в Инкоу.

Мои разведчики рассказали, как распознали ловушку. Военные уже собрали отряды, которые могли бы высадиться хоть под Циндао, хоть под Вэйхайвэем. Ни германцы, ни англичане ничего не смогли бы нам противопоставить в военном плане, если бы мы обвинили кого-то из них. Однако чем дальше, тем больше у меня было сомнений, что это именно их игра.

— Кому? — спросил я.

— Англичанам! — Корнилов за время моего отсутствия набрался уверенности и не сомневался.

— Почему вы так решили?

— Они могли!

— То есть, если у меня есть руки и я могу, чисто теоретически, выстрелить в царя — меня сразу по приезду в столицу стоит отправить на виселицу?

— Вячеслав Григорьевич, вы же понимаете!

— Не понимаю! Лавр Георгиевич, вы офицер, вы как никто должны понимать, что на войне оперировать вероятностями, а не фактами — это последнее дело. Так какие у нас факты?

— Место высадки, орудия, попытка подставить Циндао. Их газеты, в конце концов! Вы же видели их последнюю статью? Заслуженный конец японского людоеда на русской службе. Никакой чести!

— Во-первых, не читайте британских газет по утрам. А лучше вообще их не читайте. Во-вторых, попытка подставить немцев говорит не только об англичанах, а о ком угодно, кроме них самих. Хотя если честно, то и об этом она не говорит. Умный враг вполне мог бы использовать подобный прием, чтобы отвести от себя подозрения. В-третьих, орудия… Да, нам сначала сказали, что они английские, но на самом деле это были русские пушки с Обуховского завода. Что еще, шторм? Тут уж простите, но я откажу вам в вере в то, что британцы могут управлять погодой.

— То есть мы оставим эту подлость безнаказанной?

— Мы не будем размахивать кулаками, бросаясь на всех подряд. Мы не бешеные звери и мы не будем дарить врагам иллюзию, что нашей силой можно манипулировать, направив в нужную сторону по щелчку пальцев. Однако это вовсе не значит, что мы остановимся! Вы, Лавр Георгиевич, и вы, Алексей Алексеевич, — я ткнул пальцем сначала в Корнилова, потом в задумчивого Огинского, — вы и дальше будете расследовать этот инцидент. Если поедете со мной, то не сами! Оставите тут людей, но будете копать — если понадобится, то и год, и десять лет — пока мы не выясним, из-за кого погибли наши люди! И вот тогда уже мы отомстим, и нас не остановят никакие разумные аргументы и правила приличия.

Вот, кажется, и я тоже дал клятву на могиле Ёсимити Хасэгавы. Но все же кто это так сработал? Кто смог привлечь такие ресурсы, чтобы избавиться от меня?

Брат Николай был старше Феликса на четыре года. Раньше он всегда был примером для младшего Юсупова, но после потери невесты и унижений, устроенных ему Макаровым в Маньчжурии, Николай изменился. Исчезла легкость, вера в свою неуязвимость — он даже отказался от пары дуэлей, посвятив себя делам семьи. Но прошлое вцепилось в него зубами обезумевшей дворняги. Проклятый Макаров продолжал побеждать, и любой его успех припоминали именно Николаю. А уж если в какой-то газете мелькала фотография генерала и княжны Гагариной вместе, то и вовсе стоило избегать света хотя бы неделю.

Феликс в свои 19 лет тяжело переживал это и даже ждал скорого приезда Макарова в столицу, чтобы лично высказать ему все, что думает о том, как тот разрушил жизнь брата. Эти мысли становились все навязчивее, и поэтому, случайно услышав ненавистное имя в коридорах дома на Мойке, он невольно потянулся следом. На его пути стояли слуги, которые бы непременно стали болтать лишнее, но Феликс знал и обходные пути. Он свернул в женское крыло, потом в дверь, через которую истопники заносили дрова для камина, а оттуда в отдельный лаз, через который месяц назад в доме проводили электричество. И вот до его слуха начали долетать звуки чужого разговора.

— Как вы это сделали? Все-таки офицеры, даже чужие, горой стоят за своего генерала, — спрашивал кто-то незнакомый. Или это эхо так меняло голоса?

— Все просто, — а вот этот голос Феликс с дрожью узнал. Николай! — Главное, было разбить план на небольшие части так, чтобы каждый купленный нами человек не видел ничего плохого в том, что сделает лично он сам. Например, один убедил капитана, что пригласить Макарова на «Изумруд» — это хорошая идея. Другой в нужное время следил за горизонтом и даже получил благодарность за то, что заметил чужой корабль. Убедить испортить барометр было сложнее всего, но мичман Прокопенко проигрался в карты и был готов даже на такую подлость. Увы, его чуть не замучила совесть, пришлось зачистить концы, но… С правильным планом все это смог провернуть всего лишь один верный человек, которому было нечего терять.

— Не только он. Если бы не наши молитвы и божья помощь, то шторма могло и не быть, — добавил еще один незнакомый баритон.

— Как мне объяснили, проплыть Тихий океан и не попасть в шторм — почти невозможно. Один раз Макарову повезло, во второй раз шансов у него почти не было. Это не Бог, это я заметил эту возможность, и я же воплотил ее в жизнь.

— Гордыня.

— Реальность.

— Не ссорьтесь, помните, мы, прежде всего, союзники. Лучше расскажите, а как получилось подготовить операцию на земле?

— Тут повезло, — Николай успокоился. — Мой человек подал с корабля сигнал, как только они увидели берег. После этого постарался уничтожить оборудование.

— Не до конца.

— Люди Макарова могут собирать эти приемники на коленках. Его задача была только в том, чтобы выиграть время.

— И он смог, — снова заговорил баритон.

— Кстати, а как уже ваши люди в Вэйхайвэе смогли так быстро сориентироваться? — спросил Николай.

Феликс следил за разговором, затаив дыхание.

— Ничего сложного. Русские наемники на английской земле — это очень удобный ресурс, поэтому я пригласил их в Вэйхайвэй еще в конце прошлого года. А дальше, действительно, воля Божья. Господь хотел, чтобы Макаров погиб, но Его враг в этот раз сумел выстоять в битве.

— В этот раз, — с нажимом произнес еще один молчавший до этого голос. — Скоро он отправится в Санкт-Петербург, и у нас будет новый шанс. Ради России!

— Ради России! — согласился баритон. — Он больше не должен смущать умы наших братьев. Не должен принести кровь и войну на наши земли!

— Ради России! — закончил Николай.

Феликс сглотнул, вспомнив, как у него бегают по спине мурашки, когда брат говорит таким голосом. Вместе с этим пришло осознание, что с ним могут сделать, если узнают, что он слышал этот разговор. И младший Юсупов, стараясь не дышать, начал медленно пятиться назад.

Я планировал, что не буду спешить в Маньчжурии, но реальность, бессердечная такая штука, умеет менять планы. Сначала шторм и прочие неприятности, а потом из столицы пришло сообщение о выделении нам окна на Транссибе, причем не просто окна, а еще и разрешение поставить на все наши поезда литеру «А», которую обычно ставили только членам императорской семьи и которая давала абсолютный приоритет на дороге и в снабжении. Хороший подарок, но срок его действия начинался уже завтра, и время сразу понеслось галопом.

— Может, просто поедете в одном из последних поездов? — предложил Мелехов, с которым я все же выкроил пару часов на броневом полигоне. Даже царская литера не могла заставить меня отвернуться от желания поскорее посмотреть наши новые «Громобои».

— Боюсь, дорога может оказаться не такой простой, как хотелось бы, — ответил я. — Поэтому мне лучше быть в первых поездах, чтобы в случае чего решить возможные проблемы.

— Думаете, губернаторы на местах могут пойти против приказа императора? — озадачился Мелехов.

— Не думаю, что прямо, но… Вы же помните, как во время 2-го Сибирского нам могли без всякого нарушения буквы устава фактически остановить снабжение по тем или иным позициям. Тогда мы брали свое с японца, сейчас так просто не будет… Уверен, придется принимать не самые простые решения, и перекладывать эту ответственность на других я не буду.

В этот момент вперед выехали новые «Громобои», и на следующий час я выпал из жизни. Посидел на позиции мехвода, командира, стрелка. Отдельно проверил обзор, как подавать снаряды, а потом мы перешли к боевым испытаниям. Потеря гусеницы, потеря связи, повреждение орудия — мы засекали время восстановления по каждой поломке, и было невооруженным взглядом видно, как сотни продуманных за тысячи часов применения мелочей помогают со всем этим справиться. Где-то закрепленный под нужной рукой ремкоплект, где-то просто дополнительная скоба для упора, а где-то запасная линия проводки…

— Теперь обстреляем его, — я перешел к финальному этапу испытаний.

— Выгружайте снаряды, — скомандовал Мелехов, весь сияющий после результатов стрельбы на ходу и с места. Вот только кое-что он все-таки не учел.

— Не надо выгружать.

— Но ведь рванет.

— В бою снаряды точно так же будут внутри. И именно то, как они могут взорваться, мы и должны проверить.

Я видел, как для удобства заряжающих в «Громобое» сделали боковые стеллажи для снарядов, а это была не самая лучшая идея. Что, собственно, почти сразу и стало понятно. Лобовой выстрел из полевой 3-дюймовки броневик выдержал, а вот от бокового рвануло так, что уши заложило.

— Простите, — Мелехов стоял красный, как рак.

— За что простите? — нахмурился я. — Это новая проблема, и мы сейчас беремся за вопрос, о котором все остальные пока даже и не думают!

В моей истории эту проблему заметили и начали решать действительно только во время Второй Мировой. И, кстати, кое-какие решения оттуда мы вполне могли бы использовать. Броневой отсек на корме или автомат заряжания — это все равно сразу не получится, а вот доработка уровня Т-34 — вполне.

— И что будем делать? — спросил тем временем Павел Анастасович.

— Выгоняйте еще один броневик. Но снаряды с полок снять, будем держать их в ящиках на полу. И подальше от стенок.

Очень простое решение, но оно одно помогло снять риск полного подрыва машины от первого же бокового попадания. Опасность все равно сохранялась, и 3–4 снаряда в слабые места почти гарантированно выводили из строя если не сам броневик, то его экипаж, но… Это было в 3–4 раза лучше, чем раньше. Мелехов и проводивший показы Славский посветлели и даже начали переглядываться.

Кажется, к следующей нашей встрече меня может ждать несколько уже их собственных доработок. Но сейчас нужно было торопиться… Поспешное выступление на площади Инкоу, где я отдал дань мужеству жителей города, которые за время моего отсутствия сделали его только краше и богаче. Доверительная беседа со Столыпиным, в которой Петр Аркадьевич поделился со мной результатами переселения крестьян и, главное, статистикой по выросшим почти в двадцать раз поставкам хлеба и других продуктов в центральные губернии.

И последнее дело. Несмотря на то, что до отправления поезда оставалось чуть больше часа, я потратил его не на сборы, а на письмо. Одна копия императору Мацухито, вторая — Казуэ с Иноуэ. И каждому лично я расписал обстоятельства, при которых погиб генерал Хасэгава, и просил, если возможно, сохранить память о его судьбе и его подвиге. Прощальный долг.

Письма были переданы адъютанту, а я сам прыгнул в броневик, чтобы успеть на вокзал. Вещи? Вот их уже можно будет собрать и отправить следующими поездами. Когда-то я оказался в Харбине с пустыми карманами, сейчас буду проезжать мимо него почти точно так же. Почти… Только на этот раз я совсем не одинок.

Когда я уезжал в Америку, меня провожали китайцы, японцы, русские. Сейчас к ним добавились американцы, мексиканцы, филиппинцы — сотни и тысячи самых разных лиц и самых разных народов. Каким-то образом Инкоу стал надеждой на будущее для них всех. Я стал. И пока я побеждаю, так оно и будет.

Мысли прыгали от грустных до счастливых, когда прямо перед поездом меня перехватила та, кого я точно не ожидал тут увидеть.

— Элис? — я пожал протянутую мне ладошку. Или надо было не пожимать? Иногда путаюсь в этих правилах. — Какими судьбами?

— Решила составить вам компанию. Отстала от вас всего на два дня и, видите… Умудрилась пропустить целое покушение на вашу жизнь. Не могли подождать?

Ох уж этот американский юмор.

— Увы, это зависело не от меня.

— Понимаю, но теперь я планирую держаться к вам поближе. Вы же сможете выделить мне место? А то, представляете, начальник вокзала и начальник поезда оба мне отказали.

— Если вы не против разделить купе с моими адъютантами, — я решил, что такое предложение точно остановит Элис, но недооценил девушку.

— Уверена, мы с ними договоримся, — она и не подумала смущаться. — А пока расскажите мне про шторм, про убийц и про того японца, что пожертвовал собой ради вас.

— Не ради меня.

— Вот и расскажете! — Элис поправила юбки и, показав язык охране, пристроилась у меня за спиной.

Кажется, месяц в поезде будет совсем не таким спокойным, как я думал еще недавно.

Сколько занимает дорога от одного края России до другого? Еще недавно, в начале Японской войны, пока на Байкале приходилось ждать паромы, этот путь если занимал всего месяц — уже счастье. После строительства круговой дороги любой путешественник выигрывал до двух дней, но все равно долго… И в этом для меня всегда была какая-то тайна.

Вот вроде бы думаешь: откуда все эти безумные сроки, при том что простейшая математика дает нам совсем другой результат? Скорость 40–45 километров в час, расстояние 9 тысяч километров — сколько будет ехать поезд? Кажется, есть шанс уложиться в безумные 10 дней, но этот ответ не учитывает некоторые реалии царской России 1906 года.

Во-первых, пересадки — в Харбине, на границе, в Чите — иногда это требовало смены вагона, а иногда и целого поезда. Во-вторых, сама граница. Таможня и раньше боролась с контрабандой из Китая, а после войны некоторые особо бдительные чиновники могли задерживать людей и составы для оформления документов на целые недели. В-третьих, одноколейки. На многих участках поездам приходилось стоять, пропуская встречные составы с более высоким приоритетом. И вот часы складывались в дни, дни в недели…

Для всех, кроме нас. Литера «А» оказалась на самом деле невероятным подарком — куда до нее мигалкам на дорогах столицы в мое время. Новые поезда на пересадках ждали нас заранее, и, более того, их паровые машины запускали еще до нашего приезда, просто по расписанию — невероятная забота. Таможенники провожали нас голодными взглядами, но во избежание искушения даже не решились подходить. А встречные поезда… На нашем пути они были убраны заранее, а если что и попадалось, то это нас все пропускали.

В итоге на второй день мы проехали Харбин, а на третий уже была Чита. Снежные пустоши Маньчжурии сменились такими же снежными степями Забайкалья. Кажется, невелика разница, но на самом деле… Смотришь и видишь: сначала замершие речки, потом одинокие березки, а после им на смену приходят уже настоящие таежные леса Селенгинской долины. И тогда уже понимаешь: ты дома.

На подъезде к Иркутску мы огибали Байкал, и та же Элис на все это время прилипла к окну, рассматривая огромное замерзшее озеро с его ледяными торосами. И она же первая обратила внимание, что на вокзале Сибирского Парижа, как Иркутск когда-то стали называть после десятков сосланных сюда декабристов, нас встречают не только обычные горожане, но и солдатское оцепление.

— Интересно, — я размял кулаки.

А вот и первые сюрпризы от Родины.