Ювелиръ. 1809. Наставник

Глава 10

На следующий день мысли о задании Сперанского я отложил в сторону, нужно было собрать все свои идеи касательно освещения собора. Приоритет сейчас имеет церковный заказ. Усадьба на двое суток превратилась в келью затворника.

Кабинет утонул в бумажном море: паркет устилали чертежи Старова. Ползая на коленях по хрустящим, пахнущим вековой пылью листам, я изучал скелет здания. Палец скользил по изящной дуге свода, а губы кривились в усмешке. Старик был гением, бесспорно. Безупречная математика в камне, чистота замысла… которую потомки превратили в гигантскую коптильню.

Прежде чем вживлять в собор новое сердце, требовалось понять его устройство. Услышать, как он дышит.

— Прошка! — позвал я ученика, не поднимая головы от ватмана. — Тащи глину, доски и лучину! Будем строить.

Мальчишка, давно смирившийся с моими странностями, мигом приволок все необходимое. Стол накрыла ветошь, и мы принялись возводить грубый макет, лишенный внешнего лоска, зато с идеальными пропорциями внутри: зияющие проемы дверей внизу, узкие щели окон в барабане купола. Сырая глина наполняла кабинет запахом речного ила.

— А теперь — огонь, — скомандовал я, едва макет подсох.

Дымовые шашки — простейшая смесь селитры, сахара и влажных опилок — заняли места внутри глиняного храма. Чиркнуло огниво.

Зашипев, «кадило» выплюнуло клуб густой белесой взвеси. Дым заполнил пространство макета, но вместо того чтобы устремиться к небесам, лениво завис, медленно оседая и покрывая стены грязно-серым налетом. Верхние бойницы пропускали наружу жалкие, сиротливые струйки. Да уж.

Саламандра на набалдашнике моей трости стукнула по глиняному своду.

— Гляди, Прохор. Собор сейчас — та же бутылка, заткнутая пробкой. Горячий воздух, напоенный гарью, рвется вверх, ударяется о холодный купол, стынет и, потяжелев, рушится обратно на головы молящихся. Это испорченная печная труба, которая коптит сама себя.

Прошка, раскрыв рот, глядел на задыхающийся в дыму макет. Про церковный заказ он был в курсе, поэтому с огромным интересом разглядывал «сооружение».

— И как быть, Григорий Пантелеич?

— Нам нужна тяга. Как в хорошем камине.

Штихель врезался в основание модели, прорезая новые воздухозаборники. Следом я безжалостно расширил окна в куполе, превращая их в полноценные вытяжные шахты.

— Снизу заходит холодный и свежий. Сверху вылетает горячий и отработанный. Термодинамика, отрок. Закон природы, который нельзя подкупить ни чином, ни молитвой.

Повторный опыт сразу изменил картину. Дым прекратил бесцельное кружение, сбился в плотный жгут и, набрав скорость, рванул вверх, вырываясь из купола подобно дыханию вулкана. Макет очистился за считанные секунды. Камень начал дышать.

— Запоминай, — я отбросил инструмент, вытирая руки тряпкой. — Это фундамент. Сначала учим здание дышать, потом даем свет. Иначе будем подсвечивать копоть.

Разобравшись с тьмой материальной, можно было браться за материи тонкие. Заперевшись в лаборатории, я разложил на столе фолиант Афанасия Кирхера. Старый иезуит знал толк в оптических иллюзиях; его схемы зеркал и камер-обскур даже спустя столетия выглядели дерзко.

Первая мысль была очевидной. Зачем изобретать солнце, если можно украсть его у неба?

— Вариант первый: «Божественный луч», — пробормотал я, хватая авторучку.

Воображение нарисовало картину. Утренняя служба. Полумрак нефа. И вдруг, в кульминационный момент литургии, с купола падает столб света. Он стоит, не рассеивается, он словно колонна из расплавленного золота. Луч медленно дрейфует по храму, выхватывая из темноты то лик святого, то блеск наперсного креста.

— Гелиостат.

На бумаге рождался механизм: за каждым из двенадцати окон барабана встанет поворотная рама с полированным медным зеркалом. Система тяг и шестеренок, завязанная на точный часовой механизм, заставит зеркала отслеживать движение светила. Двенадцать «подсолнухов», жадно ловящих каждый луч.

Все пучки сводятся в одну точку — в центр купола, где их ждет массивная линза из горного хрусталя. Она соберет разрозненную энергию в один мощный удар света, направленный вертикально вниз.

Но свет невидим, пока не встретит преграду. Вспомнилось детство: лучи солнца, пробивающиеся сквозь щели в пыльном сарае. Здесь пыль будет благородной. В карнизах спрячутся жаровни с ладаном; восходящие потоки теплого воздуха подхватят ароматный дым, вынося его прямо под линзу. И свет обретет тело.

Красиво. Театрально. И совершенно бесполезно после заката.

Ручка снова заскользила по бумаге, выстраивая схему для вечерней службы. Здесь требовался иной подход. На уровне второго яруса, в скрытых нишах, встанет батарея моих ламп Арганда с централизованной подачей масла. Никакого слепящего огня, бьющего в глаза прихожанам.

Лампы будут светить вверх. В каждом углублении купола расположатся параболические рефлекторы — вогнутые зеркала, собирающие свет и отражающие его обратно на свод. Купол перестанет быть черной бездной, нависающей над головой. Он сам станет источником мягкого, рассеянного сияния. Прихожане не увидят фитилей и масла — только чистое свечение, словно небеса разверзлись перед рассветом.

Я откинулся на спинку кресла, разглядывая чертеж. Изящно. Знания семнадцатого века, технологии восемнадцатого и инженерная наглость девятнадцатого. Идеальный синтез.

Однако сомнения ломали настрой. Погода. Одной тучи хватит, чтобы мое «небесное чудо» превратилось в тусклый фонарик. Ставить успех всего предприятия в зависимость от капризов петербургского неба?

Лист с «Божественным лучом» я отложил. Нужно решение, которое не знает осечек. Радикальное решение. Да, это элегантно, красиво, но слишком зависимо от капризов питерского неба. Митрополит требовал чуда, а не участия в метеорологической лотереи. Требовалось решение, работающее всегда, невзирая на время суток и облачность.

Откинувшись на жесткую спинку стула, я вгляделся в пляшущее пламя лампы Арганда. Огонь. Вся история цивилизации — хроника его приручения. Один шаг я уже сделал, внедрив эту лампу. Но что, если шагнуть дальше? Создать пламя, которое светит, но не греет и не коптит?

На краю сознания мелькнули обрывки университетских лекций. Свет Друммонда. Кальциевый свет. Технология, казавшаяся в моем времени безнадежной архаикой, здесь была сродни огню Прометея.

— Прохор, — не оборачиваясь, бросил я. — Сходи-ка в кладовую. Найди самую тонкую медную проволоку и кусок негашеной извести, что осталась от ремонтных работ поместья. Только руками не хватай, возьми щипцами.

Дремавший в углу мальчишка встрепенулся и исчез за дверью. Через минуту на огнеупорной плитке лежал белый, пористый обломок. Отрегулировав подачу воздуха, я направил синее, гудящее жало горелки на кусок породы.

Сначала камень сопротивлялся, лишь накаляясь, но термодинамика взяла свое. Известь начала оживать. Сначала проступило робкое вишневое свечение, быстро перешедшее в алое, затем в желтое, пока, наконец, материя не сдалась, вспыхнув ослепительным, нестерпимым для глаз белым сиянием.

Прошка ахнул, заслоняясь локтем. Лабораторию залил ровный, мертвенно-белый свет, рядом с которым живое пламя масляной лампы казалось грязным желтым огарком. Ни дыма, ни копоти — только чистый, стерильный поток фотонов, уничтожающий любые тени. Огнеупорная плитка под камнем, не выдержав жара, с треском лопнула.

— Словно светляк, барин, — прошептал мальчишка, глядя на сияющий камень сквозь растопыренные пальцы. — Только злой. Он не сгорит?

— Он не горит, ученик. Он вопит от боли. И крик его становится светом.

Горелка щелкнула, и сияние мгновенно погасло, оставив в глазах цветные пятна. Эксперимент удался.

Однако новая идея требовала нового топлива. Гремучий газ. Смесь водорода и кислорода. Самая взрывоопасная субстанция, известная химии XIX века. Везти опасно, значит, производить придется на месте. Прямо в подвалах Лавры.

Ручка заскрипела по бумаге, вырисовывая схему. Электролиз отбрасываем сразу — слишком сложно для здешних условий. Действуем по старинке, методами классической лаборатории. На листе появились два герметичных стеклянных сосуда — прообразы аппарата Киппа.

Мысли неслись галопом, обгоняя перо. Водород получим из цинка и серной кислоты — реакция бурная, газ пойдет потоком. Обязательно предусмотреть водяной затвор, чтобы пламя не ударило обратно в резервуар. С кислородом сложнее. Придется нагревать бертолетову соль. Хлорат калия можно достать у аптекарей под видом полоскания для горла. Главное — не перегреть, иначе разнесет.

Следом на бумаге выросло центральное паникадило — ажурная, кованая конструкция, имитирующая терновый куст — «Неопалимая купина». Ветви из позолоченной меди, шипы из серебра. В центре, вместо привычных свечей — форсунки для смешивания газов и сменные цилиндры из прессованной извести.

— И как же мы это запалим? — Прошка с опаской косился на чертеж, чувствуя подвох. — Лучиной туда не дотянуться.

— Лучина… У нас есть собственная молния.

Рядом со светильником возникла схема электрической цепи. От небольшого вольтова столба, спрятанного в подвале, по двум тонким, замаскированным в цепях подвеса проводам, ток пойдет к платиновым иглам у самой форсунки. Зазор — полмиллиметра. Не больше, не меньше.

— В нужный момент Митрополит, стоя у алтаря, коснется скрытой детали на амвоне, — я прорисовал кнопку, замаскированную под элемент резьбы. — Цепь замкнется. Между иглами проскочит искра. Этого хватит, чтобы воспламенить газ.

Я отложил ручку, позволяя воображению дорисовать остальное. Полумрак собора, молитвенная тишина. И вдруг, по мановению руки священника, под куполом, без видимого огня и копоти, вспыхивает сверхновая звезда, заливая пространство божественным, неземным сиянием.

Это было бы чудом по расписанию.

Рванет? Не рванет, если руки растут из плеч.

Я принялся набрасывать систему безопасности. Водяные затворы, стравливающие клапаны для сброса давления… Все балансировало на грани, на острие ножа. Малейшая ошибка в расчетах, свищ в пайке, микроскопическая трещина в стеклянной трубке — и Троицкий собор взлетит на воздух, войдя в историю как самый грандиозный и трагический фейерверк Российской Империи.

Взгляд скользил по линиям «Неопалимой купины». Самый дерзкий проект в моей карьере и, пожалуй, самый безумный. На одной чаше весов лежал триумф, способный затмить славу любого архитектора, на другой — бесславная смерть под руинами. Эго требовало рискнуть, создать рукотворное чудо, а рассудок ударил по рукам. Я не имел права ставить на кон жизни сотен людей.

С тяжелым вздохом чертеж отправился в сторону. Этот путь закрыт. Но сама идея — концепция управляемого, чистого света — уже пустила корни. Нужно искать другой способ. Безопасный, не менее эффектный.

Пришлось возвращаться с небес на землю. К скучной классике — маслу и огню. Но подать их нужно под таким соусом, чтобы у двора перехватило дыхание.

Пойдем другим путем. Более… текучим.

Чистый лист лег на столешницу. Идея заключалась в создании идеальной логистики.

Первый враг эстетики — цепи и лебедки. Грохот, копоть, вечный риск обрыва. Ручка рассекла колонну собора на бумаге, обнажая ее пустотелую суть.

— Взгляни на этот колодец внутри камня. Идеальная шахта для нашего секрета. Мы загоним туда медный стакан — цилиндр с поршнем, притертым так, что и волос не проскочит. Снизу подводится магистраль.

— Воду качать? — нахмурился ученик.

— Небеса двигать. Вместо воды используем густое масло. В подвале — насос с рычагом. Монах налег на рукоять, давление пошло по трубкам, толкнуло поршень вверх. А тот через систему блоков тянет трос с люстрой. Плавно, как по маслу — в буквальном смысле. Люстра будет всплывать.

Мальчишка завороженно следил за пером ручки. В его глазах рождалось понимание. Я рисовал лифт для светильников. Чтобы опустить конструкцию для чистки, достаточно открыть кран и стравить давление. Тихо, стерильно и безопасно.

— Хитро, — протянул он. — А заправлять как? Все одно — с лестницей лезть?

— Никто никуда не полезет.

Новый эскиз, новый узел. Хороc — легкая, ажурная корона. К каждой из десятков ламп тянется тончайшая, едва заметная медная вена.

— Все капилляры сходятся в одну артерию, спрятанную внутри троса подвеса. Трос уходит на чердак, к баку с очищенным маслом. Гравитация сделает остальное: топливо самотеком спустится вниз, наполняя резервуары. Один человек раз в неделю заливает бак — и собор сияет семь дней.

Риск? Протечка, капля горячего масла на голову прихожанина… Нет. Трубки делаем двойными — матрешкой. Любая утечка уйдет в межстенное пространство и стечет в уловитель. Безопасность превыше всего.

Но логистика была лишь прелюдией. Настоящая магия крылась в оптике. Я выудил из ящика плоский стеклянный диск. Поверхность его покрывали концентрические, ступенчатые кольца, словно рябь на воде, застывшая в стекле.

— Что за рифленая стекляшка? — с подозрением покосился подмастерье.

— Это, ученик, ключ от рая. Линза Френеля.

На столе затеплилась одинокая свеча. Тяжелая, выпуклая лупа, перехваченная со стола, встала на пути пламени, отбросив на стену мутное, расплывчатое пятно. Стекло «съело» добрую половину яркости. Я сделал его в надежде что пригодится, когда придется свои лампы модернизировать.

— Классическая оптика. Чтобы собрать мощный луч, нужна линза толщиной с твою голову и весом с пушечное ядро. Под купол такое не затащишь.

Лупа вернулась на место, уступив очередь моей «рифленой стекляшке». Стекло было легким, почти невесомым, а пальцы ощущали острую нарезку колец.

— А теперь смотри.

Стоило диску перекрыть пламя, как на стене вместо мути вспыхнул ослепительный, четкий круг света. Яркость выросла на порядок.

— Как⁈ — выдохнул Прошка.

— Мы взяли толстую линзу, вырезали из нее все «мясо», оставив только работающую кривизну, и сложили кольца на плоскости. Работает так же, весит в десять раз меньше, света не теряет.

Я развернулся к чертежу собора.

— Каждую лампу на хоросе оснастим такой линзой и поворотным зеркалом. Мы превратим светильники в маленькие прожекторы. Световые пушки, стреляющие точно в цель.

Финальный штрих — ризница. Там, в укромном углу, я разместил пульт управления, напоминающий консоль органа: ряды рычагов, бронзовые штурвалы, рукоятки.

— От каждого зеркала вниз, к пульту, пойдут тонкие проволочные тяги. Словно вожжи. За этой механикой будет сидеть специально обученный монах — наш режиссер света.

Описание лилось потоком, и глаза Прошки становились все шире. Кажется он уже потерял нить рассуждений.

— Представь: начинается служба. Монах плавно давит на рычаг — хоросы бесшумно всплывают, заливая нефа мягким, рассеянным сиянием. Чтение Евангелия — поворот штурвала, и десятки лучей сходятся в одну точку, на аналой, выхватывая книгу из тьмы. Евхаристия — свет фокусируется на Царских вратах. А в финале, под «Тебе Бога хвалим», главный рычаг бросает все лучи вверх, в золото купола. И с небес на людей опускается сияющий водопад.

Ручка легла на стол.

— Превратим службу в мистерию. Это будет уже не освещение, а… «Небесная река».

Мальчишка молчал. Он переводил взгляд с чертежей на линзу, потом на свои мозолистые ладони, пытаясь переварить масштаб. Гидравлический лифт, маслопровод, световые пушки, пульт управления…

— Но это же… — прошептал он наконец. — Это же сложно.

— Согласен. Но и красиво, — возразил я. — Элегантно. И, что важнее всего, безопасно.

Владыка просил дерзости, но не просил взрывать Лавру. Жирный круг замкнулся вокруг третьего варианта. Самый дорогой, самый трудоемкий. Синтез надежности старого мира и наглости нового.

Вроде бы пришел к нужной идее. Но что-то меня коробило. Прошка уже пошел спать, а я все никак не мог понять что меня смущает.

Рассвет застал лабораторию в состоянии, напоминающем ставку перед генеральным сражением. Три листа ватмана, придавленные кусками яшмы, оккупировали стол. Три стратегии, три философии, три варианта будущего для Троицкого собора. Глотая остывший, вязкий чай, я чувствовал себя полководцем, склонившимся над картой. Ошибка в выборе плана атаки будет стоить мне репутации, а казне — миллионов.

Первый ватман — «Солнечный луч» — манил изяществом. Палец скользнул по схеме гелиостатов, повторяя кривую фокусирующей линзы. Столб живого света, пронзающий храмовый сумрак. Божественно. Однако один взгляд в узкое, зарешеченное окно остужает пыл. Небо над Петербургом вносило коррективы.

— Поэзия, — с досадой поморщился я. — Но что докладывать митрополиту, если на Пасху зарядит дождь? Лотерея, какая-то.

Внимание переключилось на следующий чертеж. Вот оно, истинное чудо. Огонь из пустоты. Взгляд зацепился за синее, ровное пламя спиртовки. Если масштабировать этот эффект, заставить реветь мощные форсунки под куполом, если раскаленная добела известь взорвется светом… Золотые оклады икон вспыхнут, а паства встанет на колени.

Но какова цена? Один дефектный стык в газопроводе и все…

Стены собора, разлетающиеся каменной шрапнелью, и огненный гриб, встающий над Лаврой. Вместо храма света я рисковал возвести самую помпезную пороховую бочку в истории империи.

Взгляд переместился на «Небесную реку». Ладонь разгладила плотную бумагу. Гидравлика, оптика, механика. И все с ювелирной точночтью. Сложно, дорого, зато абсолютно управляемо. Каждый узел поддается проверке, каждая деталь дублируется. Никакой случайности. Палец прошелся по схеме поршней, по линиям маслопровода, питающего лампы, по эскизу пульта, напоминающего органную консоль.

Разумный, безопасный и основательный путь. Рука уже потянулась к ручке, чтобы завизировать проект, признав его победителем и замерла.

Какая-то заноза в сознании мешала поставить точку. Мысль, застрявшая на периферии, не давала покоя. Три проекта крутились в голове.

Каждый хорош, и каждый ущербен. В первом нет надежности. Во втором — безопасности. В третьем… души? Слишком механистично. Это будет великолепное освещение, качественное решение, но не чудо. А заказчик требовал именно чуда.

Я поднял том Кирхера. Книга раскрылась наугад, явив гравюру «магического фонаря» — прадедушку всех проекторов. Рисунок на стекле, линза, стена. Игрушка. Ярмарочный фокус.

Но что, если…

Синтез. Объединить лучшее, отсечь лишнее.

Чистый лист лег поверх отвергнутых планов. Рука, едва поспевая за мыслью, вывела заголовок:

«Вариант 4. Синтез. Храм-театр».