Ювелиръ. 1809. Наставник

Глава 12

Добровольное заточение превратило лабораторию в склеп. Спертый воздух, настоянный на бумажной пыли, оседал горечью на языке, заставляя то и дело тянуться к графину с водой. Внешний мир, отсеченный массивной, обитой железом дверью, дразнил звуками жизни: где-то вдалеке перекликались кузнечные молоты, звонко брехали на пролетающих ворон борзые. Здесь же, под низким сводчатым потолком, время застыло в мертвом царстве арифметики.

Столешницу погребло под грязно-белым оползнем уральских депеш от Ермолова. Пухлые ведомости, журналы плавок с рыжими пятнами сургуча, бесконечные акты списания — бюрократическое болото, созданное, чтобы утянуть на дно любого чужака. Час за часом я просеивал эту макулатуру, выискивая малейшую трещину или сбой, за который можно зацепиться ногтем.

Впустую.

Даты стыковались с точностью хронометра. Фамилии мастеров, номера партий, объемы выработки — всё укладывалось в общую картину. Уголь расходовали строго по нормативам. Даже поломки дорогих английских дробилок подтверждались подписями целой комиссии с гербовыми печатями. Дьявол их раздери! Эти казнокрады учли каждую мелочь, вплоть до огарков сальных свечей в ночную смену. Глянцевая ложь. В такую хочется верить просто из уважения к труду фальсификатора.

Под конец второй ночи злость выгорела. Мое самолюбие получило звонкую оплеуху. Я недооценил противника. Местные «хозяйственники» — гроссмейстеры теневых схем, выстраивавшие эту систему десятилетиями. Зная, что проверка неизбежна, они возвели монументальную потемкинскую деревню из цифр, она казалась реальнее самого завода.

Откинувшись на жесткую спинку стула, я вдавил костяшки пальцев в воспаленные глазницы. Каллиграфический почерк писаря расплывался, превращаясь в бессмысленный частокол черных палочек. Голова перегрелась и требовала перезагрузки. Тупик.

Груз ответственности за Ермолова давил. Воображение рисовало его фигуру посреди уральских снегов — честного служаку, брошенного в яму со змеями. Он ждал от меня оружия, чтобы вскрыть этот нарыв, а я вместо этого мог предложить только пустые руки и молчание. И это плохо. Несчастный случай на шахте, упавшая балка или внезапная лихорадка — змеи умеют жалить бесшумно. Я подводил его, и это чувство жгло нутро.

Стоп. Чтобы решить уравнение, иногда нужно стереть всё с доски.

Набалдашник трости лег в ладонь, возвращая ощущение реальности. Я подошел к углу, где притаился сейф и провернул ключ. Сложный механизм отозвался мелодичным перезвоном, стальная дверца подалась мягко. В бархатной темноте меня дожидался лучший антидепрессант. Сырой демантоид.

Под резким, направленным светом лампы Арганда находка выглядела невзрачно: мутный зеленоватый окатыш на черном сукне. Правда пальцы сразу узнали породу. Плотный, с характерной «жирной» поверхностью, камень скрывал внутри энергию, готовую вырваться наружу. Огранка всегда была моей персональной формой медитации. Когда мир вокруг трещал по швам, спасение находилось здесь — в логике граней, в упорядоченном космосе минерала.

Лупа уперлась в глазницу, отсекая лишнее. Окружающая действительность исчезла, я провалился в бездну. Взору открылась сочная зелень майской травы, пронизанная внутренним солнцем. В сердцевине расходился золотистый веер тончайших, изогнутых волокон. Биссолит. Знаменитый «конский хвост» — уникальная подпись уральского камня, его паспорт и знак качества.

Легкий поворот, смена угла падения света — и зеленая бездна детонировала. Луч, проникнув в структуру, расщепился на тысячи разъяренных искр: красных, лазурных, оранжевых. Дисперсия демантоида была злее, агрессивнее, чем у самого чистого бриллианта. Камень сиял, горел огнем.

Мозг, стряхнув пыль бухгалтерии, заработал в привычном ювелирном режиме. Классическая «роза» здесь убьет игру света. Ступенчатая огранка? Превратит живой огонь в скучный бутылочный лед. Нет… Здесь требуется иная геометрия. Гибридный вариант, способный вытянуть максимум цвета, не погасив дисперсию.

Я сидел, вращая в пальцах сокровище. Я чуть ли не физически ощущал, как возвращается спокойствие. Хаос в голове укладывался в стройную структуру. Взгляд снова зацепился за золотистые нити внутри камня. Хаотичные вкрапления биссолита пронизывали кристалл сложной, неправильной сетью.

На краю сознания мелькнула мысль, которую я пытался уловить за хвост. Что-то важное.

Так и не уловив ее, я мысленно махнул рукой. Демантоид лежал на черном сукне, дразня скрытым потенциалом, созрело интересное решение — он станет моим личным вызовом этому веку, моим манифестом.

Модная нынче ступенчатая огранка превратила бы живой огонь в скучный зеленый лед. Этому дикарю требовалась геометрия, рассчитанная с математической жестокостью. Проблема заключалась в одном: формул Марселя Толковского, по которым работал любой огранщик моего времени, здесь еще не существовало. Их напишут только через сто лет.

Что ж, придется стать первопроходцем.

— Прошка! — позвал я ученика, не оборачиваясь. — Бросай свои железки. Тащи пустой ящик из-под кларета, тот, что в углу. И найди кусок черного бархата, да побыстрее. Будем строить ловушку для света.

Парень без лишних вопросов метнулся исполнять.

Конструкция вышла уродливой — вывернутая наизнанку «камера-обскура» иезуита Кирхера. Внутренности ящика я обил бархатом, пожертвовав ради науки обшлагом старого сюртука. Из тонкого металла свернул трубку, а на конце закрепил два бритвенно острых лезвия, сведенных почти вплотную. Щель тоньше человеческого волоса — примитивный коллиматор, собранный на коленке. Именно этот хлам должен был дать мне цифры, способные перевернуть ювелирный мир.

Закрепив демантоид в латунном держателе, припаянном к градуированному диску, я задул свечи. Лаборатория утонула в темноте. Фитиль лампы Арганда, выкрученный на максимум, бил узким, кинжальным лучом в чрево моего устройства.

Внутри произошло чудо физики. Луч, войдя в тело кристалла, преломился и ударил в бумажную шкалу на задней стенке яркой, сочной радужной кляксой.

— Смотри и не дыши, — прошептал я.

Пальцы осторожно вращали диск. Радужная точка поползла по шкале, дрожа и меняя очертания. Я искал тот самый критический угол полного внутреннего отражения. Момент истины, когда свет перестает проходить сквозь камень насквозь, а начинает метаться внутри, отражаясь от граней, чтобы вырваться обратно к зрителю.

Вот он. Предел. Точка на шкале исчезла, а сам камень в черной пасти ящика вдруг вспыхнул ядовито-зеленым неоновым огнем. Еще градус и свет просто выскользнет наружу через «дно», как вор через открытое окно. Вся магия погаснет. Сорок один градус. Идеальный угол павильона для этого преломления'.

Несколько часов пролетели как минуты. Прошка, которому была доверена почетная миссия живого привода шлифовального станка, лишь сопел и таращил глаза на мои манипуляции. Я диктовал градусы, он, высунув язык, скрипел пером кулибинской ручки. Мы творили науку, смешанную с магией.

К утру, на основе этих плясок с тенями, на листе плотного ватмана родился чертеж.

— Классика требует компромисса между внешним блеском и внутренней игрой, — рассуждал я, набрасывая острые линии. — К черту баланс! У этого уральского зверя дисперсия выше, чем у алмаза. Его огня хватит, чтобы сжечь полмира. Моя задача — не мешать ему. Максимум дисперсии. Пусть каждая грань работает как призма, безжалостно разрывая белый свет на спектр.

Прошка заворожено слушал меня, будто я говорил слова заклинания, хотя часть слов он уже улавливал, словарный запас рос.

Я вывел в углу листа название: «Саламандра». В честь моего ювелирного дома. Высокая корона, множество мелких граней и крошечная площадка наверху. Огранка лично для демантоида, но не для алмаза.

Подвал наполнился назойливым, сверлящим мозг визгом — чугунный планшайба, смазанная оливковым маслом с алмазной пылью, вгрызалась в тело самоцвета. Воздух пропитался запахом металла и специфической, чуть сладковатой вонью перегретого камня. Вибрация станка передавалась через пальцы прямо в позвоночник.

Никакой спешки. Грань за гранью. Сначала — восемь основных фацетов павильона, фундамент будущего света. Затем — клинья. Каждый угол я выверял с маниакальной точностью, сверяясь с самодельным угломером и лупой. Внешний мир перестал существовать. Ермолов, придворные интриги, проклятые отчеты — всё сгорело в трении. Осталась лишь чистая физика и геометрия.

Когда последняя грань короны засияла после полировки на кожаном круге, я перехватил камень пинцетом. Он был еще горячим, словно живое существо. Я поднялся из подземелья наверх, в кабинет.

И подставил камень под луч солнца.

Эффект превзошел ожидания. Камень взорвался.

Это был блеск. Хотя, нет, неверное слово. Это был пожар в миниатюре. Тысячи радужных искр рождались в зеленой глубине, сталкивались, дробились и вырывались наружу ослепительными вспышками. При малейшем повороте демантоид менял цвет, переливаясь от нежной весенней листвы до тревожной, огненной охры. А в самом сердце, теперь отчетливо видимый благодаря оптике, горел золотой «конский хвост» — росчерк пера самой природы.

Совершенство, рожденное из хаоса. Завороженно наблюдая, как пойманный в ловушку свет мечется внутри кристалла, отражаясь от граней, я ощутил, как в мозгу сдвигаются тектонические плиты. Картинка сложилась.

Развернувшись на каблуках, я хромой рысью направился обратно, к столу, заваленному бумагами. Взгляд скользил по столбцам цифр, но теперь я видел их иначе. Прежняя тактика была ошибкой. Я искал недостачу, дыру, пустоту. А нужно было искать «включение».

— Что, если ошибки нет? — пробормотал я вслух, пугая Прошку, разглядывающего камень с раскрытым ртом. — Что, если они, как и этот камень, превратили свой главный дефект в норму?

Я искал, где украли. А искать нужно было избыток списанного, но вполне годного инструмента. Избыток «естественных потерь» угля, который потом продавали налево. Избыток «случайных» пожаров, очень вовремя уничтожавших старые ведомости перед ревизией.

Вот он, их «конский хвост»! Уникальная подпись, повторяющийся из отчета в отчет в этих документах. Они считают это маскировкой. Но именно этот паттерн, слишком правильная регулярность потерь и выдаст их с головой.

Губы растянулись в усмешке. Теперь я знал, в какую точку бить, чтобы вся их пирамида рассыпалась. Взгляд упал на часы — время неумолимо утекало, пора было готовиться ко второму уроку для юных наследников империи. Зато потом я преподнесу Ермолову подарок.

Колеса наемного экипажа шуршали по гравию Гатчинского парка, но пасторальный пейзаж не обманывал — по ощущениям я вез контрабанду. Тяжелый, обитый медью ящик в ногах источал дух свежей стружки и лакированного дуба. В этом деревянном саркофаге покоился мой главный калибр в борьбе за умы наследников.

У Березового домика, вытянувшись в струнку, держал пост Ламздорф. Физиономия воспитателя напоминала скисшее молоко: унижение с гирей на прошлом уроке он, разумеется, запомнил крепко и теперь жаждал реванша. Весь его вид кричал о том, что мне здесь не рады.

— Полагаю, сегодня обойдемся без балаганных трюков с веревками? — процедил он вместо приветствия, едва я коснулся тростью земли. — У нас по расписанию серьезные занятия. Фортификация и теория осады.

Я в курсе. Короткий, жесткий жест в сторону поляны обозначил диспозицию. За изящным садовым столиком расположились великие князья. Перед Николаем, нахмурившим лоб, лежал раскрытый том Вобана с гравюрами бастионов. Напротив, прямо на траве, выстроилась игрушечная армия Михаила — десяток ярко раскрашенных деревянных гренадеров высотой с локоть. Я едва сдержал улыбку. Генерал, сам того не ведая, подготовил мне полигон.

— Ваши фокусы здесь неуместны, — припечатал Ламздорф, заметив мой взгляд.

Пропустив колкость мимо ушей, я прошел к столу и отвесил церемониальный поклон, опираясь на трость. Мальчики подняли головы. Взгляд Николая оставался вежливо-отстраненным. В глазах Михаила читалась смертельная скука узника, вынужденного зубрить латынь.

— Доброго дня, Ваши Высочества. Оставьте месье Вобана в покое. Сегодня мы займемся прикладной баллистикой.

Ламздорф издал звук, похожий на сдавленное рычание, но возразить не успел. Я дал знак Ивану. Натужно кряхтя, он водрузил ящик на траву и с театральным треском откинул крышку.

Эффект превзошел ожидания.

Я начал медленно, смакуя каждое движение, выкладывать детали. Тяжелый бронзовый ствол, отлитый по индивидуальному заказу и отполированный до золотого сияния. Элементы дубового лафета, поблескивающие лаком. Колеса с точеными спицами, окаймленные стальными ободами. Мешочек с латунными винтами звякнул, упав рядом.

Скука в глазах Михаила испарилась. Он подался вперед, забыв про своих деревянных истуканов. Даже педантичный Николай оторвался от гравюр, загипнотизированный блеском металла. Попались. Против такого не устоит ни один мальчишка, будь он хоть сыном сапожника, хоть наследником престола. Это зашито в ДНК.

— Что это? — шепот младшего великого князя.

— Единорог образца 1805 года. Масштаб один к десяти, — буднично пояснил я, вертя в руках бронзовую втулку. — И сегодня мы заставим его говорить. Но сначала — сборка.

Ламздорф побагровел, напоминая перезрелый томат.

— Я против! — рявкнул он. — Великие князья — не мастеровые, чтобы ковыряться в грязных железках! Это недопустимо! Я на прошлой встрече это уже говорил.

— Ваше превосходительство, — я развернулся к нему. — Можно всю жизнь изучать чертежи неприступных крепостей. Однако, чтобы понять, как превратить их в руины, нужно знать строение молота, который будет бить в стены. Теория без практики мертва.

Не давая генералу опомниться, я переключил внимание на старшего брата:

— Ваше Высочество, Вобан был гением, но он строил. А мы будем ломать. Помогите нам собрать лафет. Ваша страсть к порядку и чтению схем здесь будет незаменима.

Николай колебался секунду. Взгляд метнулся от скучной книги к сияющим деталям конструктора. Искушение оказалось сильнее этикета. Он захлопнул фолиант, подняв облачко пыли. Я протянул ему свернутый ватман.

Вот оно. Этот мальчик читает технический чертеж, как музыкант партитуру. Из него выйдет император-инженер.

Поляна превратилась в сборочный цех. Николай мгновенно вошел в роль главного конструктора, вцепившись в чертеж, как клещ. Его палец скользил по ватману, сверяя реальность с замыслом.

— Прекрати! — голос цесаревича сорвался на фальцет, когда брат схватился за не тот инструмент. — Здесь по бумагам зазор в одну линию! Затянешь намертво — дерево от сырости разбухнет, и винт наводки заклинит! Смотри чертеж!

Кипучая энергия Михаила требовала действия, а не теории, он отмахнулся, налегая на вороток:

— К дьяволу линии, Николя! Крепче надо! Слабо закрутишь — лафет развалится после первого залпа!

Я не вмешивался, ограничиваясь наводящими вопросами, подбрасывая уголь в топку их спора. «Почему диаметр колес именно такой? Зачем нужен этот угол наклона станины?». Я заставлял их шестеренки крутиться. Ламздорф стоял в стороне, скрестив руки на груди. Его мир, построенный на шагистике и зубрежке, трещал по швам. Его воспитанники, забыв про чины и белые манжеты, работали руками, пачкаясь в смазке. И, что самое страшное для генерала, — они были счастливы.

Мария Федоровна, которая присоединилась чуть позже моего прихода, наблюдала за сценой из кресла, отложив книгу. На ее губах играла едва заметная материнская улыбка, когда Николай, забыв про чопорность, начал на пальцах объяснять брату про отдачу.

Через час орудие было готово. Маленькое, хищное, изящное и пугающе настоящее орудие стояло на траве. Михаил с почти религиозным восторгом погладил ствол.

— А… стрелять она будет? — спросил он, в его голосе звенела надежда, с крупицами разочарования.

— Непременно, — я позволил себе усмешку и достал из ящика бархатный мешочек с тугими кожаными мячиками. — Вот наши ядра. Безопасно и эффективно.

Щелкнул замок казенной части.

— Пороха нет, Ваше Высочество. Внутри ствола скрыта мощная витая пружина. Взводим рычагом до упора…

Механизм отозвался лязгом.

— А теперь — цель.

Я указал тростью на строй деревянных гренадеров, которых генерал так опрометчиво оставил на фланге. Ламздорф дернулся, словно от удара. Вмешиваться сейчас было бы стратегической ошибкой.

— Михаил Павлович, вы у нас артиллерист от Бога. Принимайте командование расчетом.

Краткий курс наводки занял две минуты. Угол возвышения, поправка на ветер, упреждение. Михаил припал к стволу, затаив дыхание, слившись с орудием в единое целое.

— Пли!

Резкий щелчок пружины вспугнул стаю воробушков. Мячик, превратившись в размытое пятно, со свистом вылетел из ствола. Глухой удар о деревянного соладтика — и крайний гренадер, получив заряд прямо в кивер, картинно упал в траву.

— Есть! — заорал Михаил, подпрыгнув на месте и издав победный клич, достойный гусарского эскадрона. Он обернулся к брату с шальными глазами: — Ты видел⁈ Прямое попадание!

Началась «канонада». Михаил перезаряжал и стрелял, забыв обо всем на свете. Он методично выкашивал ряды игрушечной пехоты. Даже сдержанный Николай, забыв о статусе, в азарте размахивал руками:

— Левее бери, Мишель, левее! Ветер сносит! Подними на полградуса!

Я отошел в тень, встав рядом с креслом Марии Федоровны.

— Вы не перестаете меня удивлять, мастер, — произнесла она тихо, не отрывая взгляда от сыновей. — Вы дали им общее дело.

Я смотрел на горящие глаза мальчишек. Они учились взаимодействовать. Спорить, ошибаться, находить решения и праздновать общую победу. Учились быть братьями, не соперниками за трон.

Вот так, господин генерал. Я, искоса взглянув на застывшего истуканом Ламздорфа. Ваша прусская муштра проиграла простой игре. Вы учите их быть винтиками в государственной машине, а я учу их эту машину конструировать.

Впервые во взгляде Ламздорфа я прочитал глубокую, безнадежную растерянность человека, чье время безвозвратно уходит.

Когда последний деревянный гренадер, получив контузию, уткнулся раскрашенным носом в траву, урок, по логике вещей, должен был закончиться. Однако он только начинался.

Тишина длилась ровно секунду, после чего на меня обрушилась лавина. Юные Романовы, забыв про этикет, атаковали вопросами.

— Почему траектория кривая? — Михаил, сопя от усердия, пытался самостоятельно взвести тугой рычаг, налегая на него всем весом. — Почему ядро не идет по струнке? А если усилить пружину вдвое, дальность тоже удвоится? И зачем тратить дорогую медь на бронзу, если чугун дешевле грязи?

Не успел я открыть рот, как вклинился Николай. Аналитический огонь в его глазах разгорелся в настоящий пожар, сжигающий юношескую сдержанность:

— Существует ли математическая модель этой дуги? Как вычислить оптимальный угол возвышения для предельной дистанции? Каков коэффициент сопротивления воздуха и как он влияет на падение скорости?

Я чертил параболы, векторы сил, объяснял разницу между идеальной траекторией в вакууме и реальной баллистикой. Их жадность к знаниям была осязаемой. Ламздорф, наблюдавший за этой сценой со стороны, вдруг осознал, что теряет нити управления. Его воспитанники ускользали в мир, где чин и выправка не имели значения, а балом правили физика и логика.

— Всё это теория, господа, — генерал вошел в наш круг. Тон его был снисходительно-покровительственным, как у ветерана, слушающего бредни штабного писаря. — В реальном бою, Ваше Высочество, — он жестко посмотрел на Михаила, — у артиллериста нет времени возиться с мелом и досками. Главное — быстрота, натиск и глазомер! Солдат должен чувствовать орудие нутром, стрелять интуитивно. Военное счастье и опыт важнее всех этих мудреных формул, не так ли, мастер?

Он бросил на меня взгляд, полный вызова. Перчатка брошена. Я мог бы раздавить его аргументами, унизить, указав на вопиющие пробелы в его образовании, достойные капрала, а не генерала. Но краем глаза я заметил Марию Федоровну. Вдовствующая императрица внимательно следила за дуэлью, и открытый конфликт с официальным воспитателем стал бы моей стратегической ошибкой.

Нужно действовать тоньше. Асимметрично.

— Ваше превосходительство абсолютно правы, — произнес я с самым искренним видом, на который был способен. — В аду сражения, под картечью, опыт и интуиция бесценны. Но интуиция — это знание, доведенное до автоматизма. Чтобы чувствовать оружие, нужно понимать его строение, не так ли?

В этот момент я решил воплотить интересную задумку.

— Вот вы, как боевой офицер, прошедший огонь и воду, наверняка лучше меня объясните Его Высочеству нюанс материаловедения. Почему чугунные пушки имеют скверную привычку разрываться при перегреве, убивая собственный расчет, а бронзовые — нет? Ваш опыт здесь весомее моих книжных теорий.

Я приглашающе указал рукой на орудие. Капкан захлопнулся. Ламздорф застыл, и на его скулах заходили желваки. Ситуация была патовой. Промолчать — значит публично расписаться в невежестве перед будущим императором. Ответить — значит принять мои правила игры, стать моим ассистентом, частью того самого «балагана», который он так презирал минуту назад.

— Чугун… он хрупок, — процедил генерал сквозь зубы, глядя поверх голов мальчиков, куда-то в сторону парковых лип. Слова давались ему с трудом, словно он выплевывал камни. — Он не терпит резких ударов. Бронза же… вязкая. Она тянется, дышит, прежде чем лопнуть.

— Блестяще! — подхватил я с восторгом неофита, получившего откровение. — Вязкость и упругость металла! Благодарю вас, ваше превосходительство, за столь точное объяснение! Лучше и не скажешь.

Мне казалось, что этим жестом я сгладил углы, проявил уважение к иерархии. Какая наивность. Взглянув на генерала, я увидел, как в глубине его водянистых, блеклых глаз вспыхнул и тут же спрятался огонек лютой ненависти. Я заставил его плясать под мою дудку. Это было унижение. А я всего лишь хотел как лучше.

Урок был окончен. Мальчики не хотели меня отпускать, буквально вырвав клятвенное обещание в следующий раз привезти действующую модель паровой машины Уатта. Мария Федоровна, поднимаясь с кресла, подошла ко мне. Едва заметное касание веером рукава моего сюртука, тихий голос:

— Изумительная работа, мастер. Ждем вас через неделю.

Я откланялся, чувствуя себя триумфатором, эдаким Наполеоном после Аустерлица. Мне казалось, я нашел подход ко всем: к детям, к матери, даже к суровому солдафону-наставнику.

Садясь в карету, я бросил последний взгляд на поляну. Генерал Ламздорф стоял неподвижно, глядя на свою поверженную, валяющуюся в траве «армию» деревянных гренадеров. Я думал, что навел мосты. Но… Кажется, я только что сжег их дотла, щедро полив керосином, и нажил себе смертельного врага. Обидненько.