Ювелиръ. 1809. Наставник

Глава 16

Звериный рев, способный, поднять мертвецов, разорвал воздух. Земля под моей спиной дрогнула, передавая вибрацию от падения чего-то очень тяжелого.

Иван. Мой верный медведь не пошел спать.

Самого удара рассмотреть не удалось, до слуха донесся только тошнотворный звук — похожий на то, как кузнечный молот встречается с гнилой тыквой или кулак размером с пивную кружку — с человеческим лицевым хрящом. Тяжесть исчезла с моей груди мгновенно. Душегуб, прижимавший меня к земле, вскочил к противнику. Иван отбросил дальнего от меня, тот с придушенным визгом отлетел в сторону, ломая собой кусты разросшегося крыжовника и оглашая окрестности треском сучьев.

— Ах ты ж, дьявол!.. — второй тать, бросив веревку, выхватил из-за кушака что-то гибкое и увесистое. Кистень. Или свинчатка в кожаном чехле.

В саду закипела свалка. Иван вел бой, игнорируя всякую технику боя, он работал как лесоруб на просеке или как запущенный на полные обороты гидравлический пресс. Схватка набирала обороты.

Кряхтя от боли в пояснице, я перекатился на бок, пытаясь вернуть вертикальное положение. Трость валялась в шаге, поблескивая в лунном свете.

Третий, очевидно главарь, мгновенно оценил смену положения. Сражаться с разъяренным гигантом в его планы не входило. Он принял единственно верное решение для профессионала — ликвидировать цель и раствориться в темноте. Он повернулся ко мне.

Блеск стали. Стилет. Длинное, граненое лезвие, созданное венецианскими мастерами специально для того, чтобы раздвигать кольца кольчуги или пробивать плотные дворянские колеты. Главарь наклонился в мою сторону. В единственном глазу, видном в прорези бархатной маски, не читалось злобы. Это просто работа.

— Прости, ювелир, — шепнул он, занося руку для колющего удара.

Иван, занятый переламыванием хребта второму нападавшему, не успевал. Мне удалось высвободить левую руку, которую душегубы не успели толком привязать. Пальцы, сбитые о гравий, судорожно скребли землю, пока не наткнулись на рукоять.

Главарь уже начал выпад. Времени на то, чтобы встать в стойку или уйти перекатом, не оставалось. Я просто выставил трость перед собой, словно пику пехотинца, целясь концом трости в живот убийцы.

Большой скользнул по глазу саламандры. Предохранитель сдвинулся вниз.

Палец вдавил спуск.

Предательский удар молоточка по кресалу прозвучал достаточно громко. Ожидаемого рева пламени не последовало. Форсунка молчала.

Под маской душегуба расплылась ухмылка. Опытный мясник, нутром почуял техническую заминку и перехватил стилет обратным хватом, готовясь вскрыть меня, как консервную банку.

В мозгу лихорадочно замелькали чертежи. Проклятая кустарщина! Загустевшая на холоде смазка или прикипевший от времени игольчатый клапан? Без техобслуживания такое оружие не способно выполнять свои функции, даже с учетом того, что её проектировал гений вроде Кулибина. Кинетической энергии пружины не хватило, чтобы пробить засор. Системе требовалось грубое внешнее воздействие.

Острие стилета зависло в дюйме от моего горла. У меня оставалась доля секунды, пока нейроны его мозга посылали сигнал руке завершить начатое.

Нажимать на спуск снова было бессмысленно. Вместо этого, все еще лежа на земле, я со всей силы ударил набалдашником трости о камень дорожки.

Удар встряхнул закисший механизм. Внутри головы Саламандры что-то клацнуло, вставая на место.

Я вдавил челюсть саламандры во второй раз. Вовремя.

П-ф-ф-шшш!

Звук напоминал выброс пара из пробитого котла высокого давления, только многократно усиленный эхом парка. Форсунка плюнула содержимым резервуара. Кремниевое колесико высекло сноп искр.

Хлопок!

Голубовато-желтое облако пламени, гудя, ударило снизу вверх. Прямо в грудь и лицо нападавшего. Жидкий огонь облепил сюртук, вцепился в маску, превращая ткань в пепел.

Ночь разорвал вой, от которого должны были полопаться стекла в оранжерее. Даже Иван, занесший пудовый кулак для очередного удара, остановился, глядя на пляшущий сгусток огня. Главарь выронил стилет. Он молотил руками по лицу, пытаясь сорвать горящую тряпку, но химическая смесь уже въелась в кожу. Превратившись в живой факел, он исполнял жуткий танец смерти на гравийной дорожке.

В воздухе был тошнотворный запах паленого мяса и жженой шерсти. Желудок скрутило спазмом.

— Горит! Горит! — выл он, падая в траву и катаясь по ней в тщетной попытке сбить пламя.

Я отшвырнул трость, словно она была ядовитой гадюкой. Руки тряслись мелкой, противной дрожью. Адреналин уходил, оставляя взамен слабость.

Ваня, бросив обмякшее тело своего противника, подскочил к горящему. Сорвав с себя кафтан, он набросил его на пылающего человека, сбивая пламя грубыми и эффективными движениями — рефлексы человека, привыкшего тушить пожар. И откуда такие навыки?

Грохот распахнувшейся двери совпал с новым приступом моей дурноты. На крыльцо, размахивая тяжелой каминной кочергой, выскочил Прошка. Жестяной фонарь в его левой руке описывал безумные дуги, выхватывая из темноты пляшущими тенями то кусты сирени, то окровавленного Ивана. Растрепанный мальчишка, с глазами размером с чайные блюдца, успел вооружиться первым, что попалось под руку.

— Григорий Пантелеич! Дядя Ваня! — заорал он срывающимся фальцетом, воинственно потрясая чугуниной. — Я сейчас! Я им задам!

Картина, открывшаяся ему, заставила мальца открыть рот: лежащие вповалку тела, Иван, душащий огонь дымящимся кафтаном, и я, сидящий в дорожной пыли.

— Всё, Прохор. Всё, — собственный голос показался мне чужим. — Опоздал ты к баталии.

Взгляд упал на трость. Саламандра лежала в мокрой траве, из ее наконечника все еще вился сизый дымок. Мой «выдох» оказался эффективным. Еще секунда промедления — и ювелир стал бы историей.

— Ваня, — позвал я. Великан поднял голову от стонущего, дымящегося куска плоти, который еще минуту назад был опасным убийцей. — Тащи их в ледник, возле лаборатории. Всех троих. Того, что в крыжовнике, проверь.

Прошка подбежал, обводя огромными глазами место схватки.

— В ледник, — повторил я. Откат накрывал с головой. — И веревки. Нам предстоит долгая и содержательная беседа.

Опираясь на плечо подоспевшего Прошки, я поднялся. Мальчишка дрожал, прижимаясь к моему боку, но кочергу из рук не выпускал. Он был готов защищать учителя до последнего.

— Вы как, Григорий Пантелеич? — шепнул он, с ужасом косясь на обгорелое тело.

— В норме, Проша. Просто наука… она, знаешь ли, иногда требует жертв.

Я посмотрел на темные окна своего особняка.

В этот момент послышался грохот, по своей мощи сравнимый с ударом молота по пустой бочке. Раскатистый бас армейского кремневого мушкета, донесшийся со стороны восточного флигеля, не шел ни в какое сравнение с жалкими хлопками карманных пистолетов. Сторожевая вышка подала голос.

От неожиданности пальцы сжали рукоять трости, а Прошка, пискнув, впечатался в мой бок, выставляя кочергу как единственную защиту от невидимой угрозы.

— Часовой! — выдохнул мальчишка, стуча зубами. — Барин, это сигнал!

Тишину ночи разорвал топот десятков подкованных сапог, лязг амуниции и отрывистые, лающие команды, эхом отлетающие от каменных стен.

— В ружье! Вторая смена — к воротам! Егеря — перекрыть периметр! Живее, черти полосатые, живее!

Властный и яростный голос графа Толстого перекрывал общую суматоху. Так командуют на редутах под картечью.

— Прошка, в дом! — рявкнул я, перекрикивая нарастающий гул. — Запрись с Анисьей в кладовой и носа не кажи, пока не позову!

Мальчишка открыл было рот чтобы возразить, но, наткнувшись на мой взгляд, развернулся и юркой ящерицей шмыгнул в приоткрытую дверь.

Мы с Иваном остались одни посреди аллеи, в окружении стонущих тел поверженных врагов.

— Ваня! — пальцы впились в плечо телохранителя. В голове встали на место разрозненные факты. Шумная атака в лоб, театральные крики, возня на гравии… — Это был отвлекающий маневр.

Иван насупился, его лобастая голова медленно повернулась к темному массиву парка, скрывающему хозяйственные постройки.

— Лаборатория, — осознание прошибло меня. Цель не я.

Он сгреб двоих — первого, оглушенного ударом, и второго, валяющегося без сознания, проворно связал их обрывками веревок, оставленными нападавшими. С тоской посмотрев на в темень, где наверняка улепетывал последний нападавший, мы рванули в обход дома.

Моя трость выбивала по гравию бешеную стаккато. Легкие горели.

Едва мы завернули за угол особняка, худшие опасения подтвердились. У входа в полуподвальное помещение мелькали силуэты. Четверо или пятеро. Работали профессионально, без лишней суеты и разговоров. Один ковырялся в замке массивной, обитой железом двери, двое других уже разматывали просмоленные факелы, распространяя вокруг едкий запах дегтя.

Шум заставил их обернуться. В лунном свете блеснула сталь пистолетных стволов.

— Вали ювелира! — крикнул один, вскидывая руку.

Но нажать на спуск им было не суждено.

Темноту со стороны дровяных складов вспороли четыре яркие вспышки. Слитный залп ударил по ушам. Вспышки пороха на мгновение выхватили из мрака фигуры стрелков в темно-зеленых егерских мундирах.

Люди Толстого. Его «потешный полк», над которым потешался сам граф. Сейчас эти «игрушечные солдатики» показали волчий оскал. Выйдя из тени, они заняли тактически грамотные позиции за поленницами и углами зданий, создав смертельный сектор перекрестного огня.

Двое поджигателей упали сразу, словно марионетки, у которых перерезали нити. Свинцовые пули такого калибра не оставляют шансов на короткой дистанции. Остальные, мгновенно оценив изменение баланса сил, бросились врассыпную, ища спасения за стволами вековых лип.

— Держать! Не дать уйти в лес! — командовал усатый сержант, перезаряжая нарезной штуцер с механической точностью автомата. — Огонь по готовности!

Завязалась перестрелка. Пули с чмокающим звуком вгрызались в древесину, сбивали щепу с обшивки флигеля, рикошетили от камней фундамента. Воздух наполнился удушливым ароматом сгоревшего пороха — запахом войны, который невозможно спутать ни с чем.

Я вжался спиной в шершавую стену флигеля, стараясь слиться с кирпичной кладкой. Иван навис надо мной скалой, закрывая своим телом от шальных пуль. Его кулаки сжимались и разжимались — он жаждал схватки, но лезть с голыми руками под свинцовый дождь было бы глупостью.

Нападавшие поняли, что попали в капкан. Мышеловка захлопнулась раньше, чем они успели чиркнуть огнивом. Расчет на то, что дворовые люди графа будут пьянствовать или спать, рассыпался о железную дисциплину, которую Федор Иванович с фанатизмом вколачивал в своих людей.

— Отходим! К реке! Уходим! — заорал кто-то из бандитов, осознав тщетность сопротивления.

Тени метнулись прочь, огрызаясь беспорядочными выстрелами в темноту. А их оказалось больше чем показывал раньше свет факела.

И тут на авансцену вышел сам Федор Иванович Толстой.

Он буквально вынырнул из кустов сирени, отрезая путь к отступлению. Вид он имел устрашающий: расстегнутый сюртук, взъерошенные волосы и целый арсенал при себе. По два пистолета в руках, еще пара торчит за поясом, и, кажется, я заметил рукояти за голенищами сапог. «Американец» во всей красе.

— Стоять, канальи! — его бас перекрыл шум.

Один из беглецов, не сбавляя хода, вскинул пистолет. Грохнул выстрел. Пуля сбила кору с дерева в дюйме от виска графа, осыпав его щепой. Толстой даже не моргнул. Он выстрелил в ответ — не целясь, навскидку, как заправский бретер.

Человек схватился за бедро, его ногу выбило из-под него кинетической энергией пули. Он закрутился волчком и рухнул в траву, выронив оружие.

— Живьем! — заорал Толстой, медленно, с грацией хищника шагая к подранку. — Этого брать живым! Остальных — на тот свет!

Егеря сорвались с мест. Лес наполнился треском ломаемых веток и удаляющимися хлопками выстрелов. Но меня интересовал тот, кто лежал на траве, скуля и зажимая простреленную ногу.

Толстой оказался возле него первым. Точным ударом сапога он отшвырнул валяющийся пистолет в сторону, затем наступил на здоровую руку бандита, вдавливая её в землю каблуком.

— Ну, здравствуй, голубь, — прорычал граф, наклоняясь к перекошенному от боли лицу пленника. — Чьих будете?

Раненый оскалился, обнажая желтые зубы, и смачно плюнул в сторону начищенного сапога Толстого.

— Хамишь? — граф усмехнулся. — Ничего. Ночь длинная, а в подвале отличное место для бесед. Ты запоешь, дружок, запоешь.

Минуло полчаса, и хаос боя начал медленно превращаться в организованный беспорядок. Усадьба напоминала разворошенный муравейник, обитатели которого, оправившись от шока, принялись латать бреши. Парадный холл превратился в полевой лазарет, пахло металлическим душком свежей крови. Бледная как полотно Анисья, безостановочно крестилась, но действовала споро: таскала медные тазы с горячей водой и драла на бинты дорогое голландское полотно — хозяйские простыни нынче пошли в расход без счета.

Тела нападавших, превратившиеся из грозных врагов в бесформенные кули, снесли к каретному сараю и накрыли грубой рогожей. Тех троих, что пытались взять меня у входа, тоже приволокли на хозяйственный двор. Третий, оказывается, валялся в кустах без чувств — Ваня знатно его приложил. Мой «огненный» визави, вопреки всему, цеплялся за жизнь с упорством таракана. Сейчас из подвала, куда его определили под надзор Ивана, доносился вой: местный коновал, пытаясь спасти шкуру (в прямом смысле), щедро смазывал ожоги гусиным жиром.

Главный же трофей — подранок, добытый лично Толстым, — возлежал на бархатном диване в гостиной, пачкая обивку кровью и грязью сапог.

Алексей Воронцов влетел в комнату, спустя сорок минут после первого выстрела. Мундир застегнут наспех, шейный платок сбился, лицо — маска, в которой горели колючие глаза. От него веяло тревогой.

— Жив? — коротко бросил он, сканируя меня взглядом с головы до ног, ища скрытые раны.

— Относительно, — я сел в кресло. Адреналиновый коктейль перегорел. — Спасибо трости. Ивану. И твоей гвардии, Федор Иванович.

Толстой, возвышающийся над пленником подобно языческому идолу войны, фыркнул. Он методично протирал пистолет помятой ветошью. Вид у графа был дикий и торжествующий — он наконец-то получил свою порцию адреналина. Маньяк, а не офицер.

— Я ведь чуял, Григорий, нутром чуял! — возбужденно заговорил он, жестикулируя оружием. — Мне два дня докладывали о каких-то рожах в лесу. Я, грешным делом, думал, они на полигон полезут, именно так больше копошились. Там и засаду выставил, ждал, мерз как собака. А они, канальи, решили с головы зайти! Прямо в парадное! Хорошо, караул у меня вымуштрован, на звук выстрела пошли, не дожидаясь команды.

Он наклонился к распростертому телу, хищно раздувая ноздри.

— А ты сомневался в моих «потешных», — хмыкнул он. — Вот она, охота, прямо у тебя в гостиной, на персидском ковре! Кабы мои ребята порох сухим не держали, горел бы ты сейчас вместе со своими чертежами синим пламенем, как швед под Полтавой.

Пленник пребывал в беспамятстве. Болевой шок и кровопотеря сделали его куклой. Лекарь, сделал свое дело, перетянул бедро и наложил тугую повязку.

Толстой, как-то странно смотрел на пленника и будто желая проверить догадку, вскочил и подошел к раненному.

— Давайте поглядим, что это за птица к нам залетела, — Толстой без тени брезгливости, рывком рванул грязный ворот рубахи на груди раненого.

Ткань с треском лопнула. Обнажилось жилистое, перевитое мышцами тело, испещренное шрамами — летописью бурной и жестокой жизни. Но внимание привлекли не следы ножей.

На правом плече, чуть ниже ключицы, синело уродливое, расплывшееся пятно. Татуировка. Но нанесенная не тонкой иглой мастера, а вбитая варварским способом — порохом и иглой, а то и каленым железом. Литера «В», перечеркнутая косым крестом.

Воронцов, поднеся к лицу пленника шандал со свечами, вгляделся в синюшный узор.

— «Вор», — прошелестел он, отстраняясь, будто от чумного. — Клеймо. Порох, втертый в надрезы.

— Не совсем, Алексей, — пророкотал Толстой, бесцеремонно выкручивая запястье бандита. На внутренней стороне предплечья, среди вздувшихся жил, проступили иные знаки — грубые, выжженные, словно инвентарный номер на скотине.

— «Н. Р. 1801».

Толстой переглянулся с Воронцовым.

— Нерчинские Рудники, — расшифровал граф. — Это тебе не хитрован с рынка, Григорий. И не разбойник с большой дороги, а беглый каторжник. Из тех, кого ссылают на вечное поселение в норы за душегубство. Варнак. Зверь в человечьем обличье.

Он выпрямился, оглядывая нас.

— Такие волки по Петербургу просто так не гуляют. Их нельзя нанять в кабаке за штоф сивухи.

Взгляд прикипел к синим литерам на коже. Нерчинск. Свинцово-серебряные рудники. Каторга. Урал. Сибирь. Выстроилась логическая цепь. Слишком грубо для конкурентов-ювелиров, слишком грязно для французской разведки, слишком масштабно для случайности. Корпоративная война по правилам девятнадцатого века.

— Ермолов, — прошептал я.

Воронцов резко развернулся, звякнув шпорами:

— При чем тут он?

— Пакет, — я устало потер переносицу, чувствуя, как пульсирует висок. — Конверт с сургучной печатью, уехавший с юным прапорщиком. Ревизия уральских заводов. Я нашел, где они воруют, дал Ермолову в руки факты, которыми он может прижать хвост всей этой горнозаводской кодле.

Воронцов снова переглянулся с Толстым.

— А у этой своры, как выяснилось, руки длиннее, чем мы думали, — продолжил я, глядя в огонь камина. — Они знают. И знают, кто копает. Вопрос лишь в скорости реакции: либо у них свой человек в штабе Ермолова, либо… они перехватили курьера. Того молодого мальчика-прапорщика.

Толстой присвистнул.

— Уральские заводчики… — протянул он задумчиво. — Там денег больше, чем в казне империи. Они могут купить не то что варнака — полк таких вот упырей.

Он кивнул на бессознательное тело.

— Выходит, господа, они решили не мелочиться, прислали команду убийц, которым нечего терять, кроме своей шкуры, которая и так ничего не стоит.

Взгляд упал на трость, лежащую на столе — красивое, изящное творение.

— Значит, война, — тихо произнес Воронцов. С него вмиг слетела маска светского денди. Перед нами стоял боевой офицер, оценивающий диспозицию перед штурмом. — Они перешли черту. Нападение на усадьбу, попытка убийства поставщика Двора…

— Им плевать на титулы, — жестко оборвал я его. — Они защищают свои миллионы. Золотой телец страшнее любого бога войны. Пока я жив и способен понимать их хитрые манипуляции, я для них — мишень номер один.

Толстой брезгливо швырнул ветошь в угол.

— Ну что ж, — его глаза хищно блеснули, как у волка, почуявшего кровь. — Они хотели войны? Они ее получат.

Он подошел к окну, отодвинул тяжелую портьеру, вглядываясь в темноту парка, где все еще мелькали огни факелов его егерей.

— Этот варнак очнется, — пообещал он тоном, от которого мороз пошел по коже. — И он заговорит. У меня и мертвые разговаривают, а этот — живее всех живых. Я из него душу выну, по жилочке вытяну, но имя узнаю. И имя посредника. И сколько заплатили.

Я сидел в глубоком кресле и пытался понять всю глубину ямы, в которую падаю. Нужно отправить еще одно письмо Ермолову. Сообщить, что мы разворошили осиное гнездо.

Пленник застонал. Душегуб пришел в себя. Толстой злорадно ухмыльнулся.