Ювелиръ. 1809. Наставник

Глава 18

От назойливого солнечного луча, бьющего в переносицу, начинала раскалываться голова. В кабинете слышалось жужжание сонной мухи, с тупым упорством штурмующей оконное стекло. Умиротворяющая картина вызывала раздражение, граничащее с отвращением.

Рука отказывалась тянуться даже к остывшему кофейнику. Во рту пересохло, на языке осел горький привкус, а мышцы ныли, словно после разгрузки вагонов, хотя единственной моей нагрузкой за ночь были бесконечные доклады Толстого. Никакого вина вчера и в помине не было, однако симптомы напоминали тяжелейшее похмелье. Психика выставила счет за пережитый стресс — классический адреналиновый откат, когда пружина, сжатая смертельной опасностью, резко распрямляется, оставляя после себя пустоту.

Четыре свечи в церкви. Четыре оборванные нити.

Имена их стерлись из памяти, кажется, рыжего звали Прохором, тезкой моего ученика. Смерть настигла их при защите моего барахла. Осознание этого факта давило. В двадцать первом веке человеческий ресурс котировался выше, здесь же жизнями расплачивались с легкостью медных пятаков. А я, возомнивший себя великим прогрессором, стал катализатором этой растраты.

По словам Толстого, налетчики знали о ревизии и моей роли в ней. Следовательно, «крыса» имеет доступ к секретной документации. Впрочем, поиск предателя — головная боль Сперанского, располагающего штатом дознавателей и набором дыб. Меня заботила иная логическая цепочка.

Осведомленность об усадьбе подразумевает знание и о доме на Невском. Хотя кто его не знает-то?

В городской мастерской остались Илья, Степан, подмастерья. Там простаивает уникальное оборудование и лежат готовые заказы. Решив, что я залег на дно здесь, враг ударит по самому уязвимому месту. Ради выманивания, мести или просто следуя тактике выжженной земли.

Игнорируя головокружение, я рывком поднялся из кресла. Сидеть здесь, оплакивая павших, — верный способ дождаться следующей похоронки.

— Иван! — дверь распахнулась от удара ногой.

Собственный голос прозвучал чуждо, с металлическим скрежетом.

В коридоре тотчас материализовалась фигура телохранителя. Выглядел Иван жутковато: под глазом наливался лиловым цветом живописный фингал, перевязанная тряпицей рука слегка подрагивала, однако стоял он скалой. Рядом переминался с ноги на ногу юный охранник, видать помощник.

— Вели закладывать. Едем в город. В «Саламандру».

Густые брови Ивана сошлись на переносице. Обычно беспрекословный, сейчас он явно колебался.

— Не велено, барин, — проблеял юнец-помощник, косясь на гиганта. — Федор Иванович строго-настрого наказал: носа за ворота не казать. Лес еще не чищен, мало ли какая лихость там засела.

— К лешему Федора Ивановича! — злость закипела в крови. — А что если они спалят городскую мастерскую. Там Илья со Степаном. Там твои товарищи, Ваня. Хочешь заказать панихиду еще и по ним?

Желваки на скулах Ивана дрогнули. Аргумент попал в цель.

Сборы напоминали экипировку перед рейдом в тыл врага. Сюртук — из ткани поплотнее. В карман — тяжелый, заряженный двуствольный пистолет, вчерашний презент графа. В той, другой жизни, ритуал выхода ограничивался хлопком по карманам: телефон, ключи. Здесь же приходилось проводить инвентаризацию средств убийства. Дикое время, требующее диких решений.

На крыльце стало ясно, что шутки кончились. Ожидающий внизу транспорт меньше всего походил на парадный выезд, напоминая скорее броневик. Тяжелый дорожный возок, обшитый дубовыми досками, внушал уважение — от прямой пули, может, и не спасет, зато картечь или нож завязнут в дереве надежно. На козлах уже возвышался Иван, предусмотрительно разложивший под рукой пару взведенных пистолетов. Запятки и место рядом с кучером оккупировали двое егерей из «потешного войска» Толстого. Серые, сосредоточенные лица парней, сжимающих штуцеры, говорили о многом: вчерашняя встреча со смертью превратила их в ветеранов, готовых к новому раунду.

— Трогай, — бросил я, ныряя в темное нутро возка.

Дверца захлопнулась, салон наполнился запахом старой кожи и пыли. Экипаж дернулся, начиная тяжелый разгон. Откинувшись на спинку я прикрыл глаза.

Дорога обернулась изощренной пыткой. Несмотря на рессоры, колеса возка старательно пересчитывали каждый ухаб, эти удары отзывались в позвоночнике. За узким оконцем проплывали умытые дождем поля, но пейзаж не вызывал эмоций, словно транслировался на черно-белый экран.

Вместо построения стратегий и планов мести, сознание зациклилось на одной картинке: мокрая трава у забора усадьбы, неестественно вывернутая нога охранника и черная кровь, смешивающаяся с грязью. На двух вышках убили четырех моих людей.

Въезд в городские предместья ничего не изменил. Обычная суета столичного утра: разносчики, телеги с сеном, спешащие на службу офицеры. Однако теперь этот привычный мир казался враждебным, ощетинившимся.

На углу Невского резкое движение оборванца в длинном кафтане, сунувшего руку за пазуху, сработало как спусковой крючок. Тело отреагировало быстрее разума: дернулось, бросая ладонь к карману с пистолетом. Сердце провалилось в пятки, обдав внутренности могильным холодом. А бродяга всего лишь достал кисет и закурил, проводив экипаж равнодушным взглядом.

Откинувшись на спинку, я ощутил, как взмокла рубашка. Паранойя в чистом виде. Великий комбинатор, «гроза министров», шарахается от нищего с табаком. Тьфу!

Возок нырнул в арку на Невском. Внутренний двор «Саламандры» встретил привычным коктейлем запахов: угольная гарь, горячий воск, металлическая стружка. Стучали молоточки, визжало железо. Жизнь шла своим чередом, и эта нормальность казалась кощунством.

Выбравшись наружу и опираясь на трость, я едва удержал равновесие. Ноги стали ватными, словно после недельной лежки в лихорадке. Егеря, спрыгнув с запяток, тут же деловито рассредоточились у ворот.

Нужно было проверить запоры, осмотреть решетки на окнах первого этажа, проверить старые наработки по безопасности дома. Я так их и не испытал в деле. Ради этого ведь и затевалась поездка? Проинспектировать городскую цитадель?

Подходя к складским дверям, я остановился, позволив руке с тростью безвольно упасть. К черту инспекции. Захотят — сожгут, захотят — поднимут на воздух. Все эти хваленые замки и решетки спасают от честных воров, а не от тех, кто отправляет убийц оптовыми партиями.

Чудовищная усталость, навалившаяся на плечи, пригибала к земле, вызывая желание опуститься прямо на грязную брусчатку. Требовалось срочно найти нору. Скрыться от необходимости принимать решения. Кабинет Варвары Павловны. Там тихо. Там есть диван. Просто закрыть дверь и провалиться в темноту.

Стараясь не смотреть по сторонам, я двинулся к служебному входу, но пройти незамеченным не удалось. В прозрачной стене мастерской видно было как меня разглядывают мои люди.

Здесь царила жара. Илья ворочал щипцами у тигля, Степан правил заготовку на наковальне. Заметив меня, оба замерли. Работа встала.

— Григорий Пантелеич! — вытирая руки о фартук, Илья открыл дверь и вышел навстречу. — Слава Богу, живой… А то болтают всякое, мол, в усадьбе бой был…

Он осекся, вглядевшись в меня. Видимо, вид у шефа был — краше в гроб кладут. Серая кожа, потухшие глаза, сгорбленная спина.

— Как вы? — тихо спросил подошедший Степан.

Ситуация требовала лидерской речи. Успокоить, раздать указания по охране, проверить заказы. Я открыл рот, но слова застряли в горле. Физическая невозможность говорить о делах сковала челюсти. Тошно было даже думать о золоте и заказах.

— Работайте, — выдавил я хрипло, избегая встречи взглядами. — Все… потом.

Проходя мимо, я спиной чувствовал их растерянность. Будто побег, дезертирство от собственных людей, которым мне нечего было предложить, кроме уныния.

Я мечтал только об одном: добраться до двери, повернуть ключ и отключиться.

Оставалось совсем чуть-чуть, когда путь преградила знакомая фигура. Иван Петрович.

Выглядел главный механик империи привычно эксцентрично: камзол нараспашку, в руках — промасленная ветошь. Мурлыкая что-то под нос, он вдруг остановился. Выцветшие, окруженные сеткой морщин глаза впились в мое лицо, просто долгий, пронзительный взгляд, от которого не спрячешься за маской успешного дельца. Он видел человека, которого ломает изнутри.

Я попытался проскользнуть вдоль стены.

— Здравствуй, Иван Петрович. Я спешу.

— Спешишь? — для своего возраста он двигался на удивление резво, мгновенно перекрыв дорогу. Хватка на моем локте оказалась жесткой, как клещи. — И куда же ты, мил человек, так торопишься?

— Оставь, — я дернул рукой, но старик и не подумал разжимать пальцы.

— Не оставлю, — он фыркнул. — На тебе лица нет, Григорий. Ты чего удумал? Запереться и выть на луну?

— У меня дела. Счета. Варвара просила…

— Врешь, — перебил он спокойно. — Никаких счетов тебе сейчас не надо. Тебе надо, чтоб тебя не трогали. А вот этого я тебе не позволю.

Вдруг сменив тон, он расплылся в хитрой, почти плутовской улыбке:

— Ты как раз вовремя! Оказия вышла… Прямо беда! Был я вчера на толкучке, на Апраксином. У старьевщика Михеева. Видел там… штуку одну. Механизм! Вроде от голландских часов, а может, и от музыкального ящика. Шестерни — загляденье, латунь звонкая! Мне такая позарез нужна для регулятора в нашей самокатке. Но Михеев, старый плут, цену ломит, да и сомневаюсь я — вдруг зубья там сточены? Глаз у меня уже не тот, сам знаешь.

Он тараторил быстро, увлеченно, неся откровенную чушь. Какая шестерня? Какой Михеев? В его мастерской станков на тысячи рублей, он любую деталь выточит за час лучше швейцарцев.

— Иван Петрович, помилуйте, — простонал я. — Какая толкучка? Какие часы? У нас считай война, людей убили…

— Вот именно! — рявкнул он, снова хватая меня за пуговицу сюртука. — Война! А на войне, брат, главное — не опускать голову! Пойдем, глянешь? Тут недалеко. Пройдемся.

— Нет. — Я попытался отстраниться. — Мне нужно в кабинет.

Обернувшись к Ивану, я искал поддержки, но телохранитель, стоявший внизу лестницы и блокировавший путь к отступлению, смотрел на нас исподлобья. Он явно не разделял моих стремлений.

Бунт? Бунт на корабле. Старый механик и немой телохранитель спелись, решив спасти меня от самого себя, даже если для этого придется вытолкать шефа на улицу.

В глазах Кулибина не было ни капли веселья, только тревога и решимость.

— Идем, Григорий, — сказал он тихо. — Нельзя тебе сейчас одному. Сожрешь себя. Идем. Я угощаю.

Сопротивление потеряло смысл. Может, он и прав? Что ждет меня в кабинете, кроме собственных демонов?

— Ладно, — выдохнул я, опуская плечи. — Веди к своему Михееву. Но если это опять какая-то ржавая дрянь…

— Золото, а не дрянь! — просиял старик, тут же подхватывая меня под руку, словно боясь, что я передумаю. — Самый яркий металл!

Солнце на улице ударило в глаза, заставив зажмуриться, но этот свет был лучше, чем тьма моих мыслей. Я сделал шаг, потом другой. Кулибин семенил рядом, продолжая что-то рассказывать, Иван с егерями пристроились рядом.

Я шел в никуда, ведомый старым чудаком.

Наш марш по набережной меньше всего напоминал променад праздных горожан. Справа, чеканьем подбитых сапог отбивая ритм, нависал Иван. Замыкали шествие двое егерей, чьи жилистые фигуры с трудом скрывало мешковатое штатское платье. Головами парни не вертели, одного их взгляда хватало, чтобы встречный поток — от лоточников до чиновников — инстинктивно шарахался к стенам, расчищая фарватер.

Петербург в этот день словно задался целью меня добить. Солнце, редкий гость на здешних широтах, жарило с какой-то южной мстительностью. Золотые шпили и купола пылали огнем, а Нева превратилась в зеркало с тысячами бликов. Город, разомлевший от зноя, источал ароматы. Вокруг кипела жизнь — смех, торг, суета, — на фоне которой я ощущал себя покойником, по чьей-то прихоти вытащенным из гроба на ярмарочный балаган.

Этот свет, шум, буйство красок вызывали раздражение. Но старый лис Кулибин знал, что делает. Не давая мне провалиться в кататонический ступор, он дергал, тормошил, заставлял фиксировать реальность.

— Глянь, Григорий, на гранит, — трость механика с костяным стуком ударила по парапету. — Думаешь, почему он веками стоит и в Неву не сползает? Не из-за веса камней, нет.

Я скосил глаза. Старик щурился на солнце.

— Он стоит, потому что ему тесно, — продолжил Иван Петрович, с любовью проводя ладонью по шершавому, нагретому камню. — Каждая плита давит на соседку, вжимается в нее насмерть. Они держат друг друга в тисках. Дай им волю — и вся набережная поплывет в грязь.

— К чему это, Иван Петрович? — голос звучал хрипло, будто горло забило песком.

— К мостам. Знаешь ли ты про мой проект, деревянныймост через Неву? Академики тогда вопили: «Рухнет!». А я им: «Сила не в бревне, а в клине». Арка тем крепче, чем сильнее на нее давит груз сверху. Тяжесть — это не беда, Григорий. Тяжесть — это то, что заставляет конструкцию работать, сбивает ее в монолит. Без нагрузки конструкция рассыпается.

Смысл его слов доходил с задержкой, продираясь сквозь вату в голове. Старик говорил не о камнях. Он рассуждал о прессе, под который угодил я. И о том, что именно это давление может сделать меня крепче, если материал не даст трещину.

Зимний остался позади. Кулибин трещал без умолку, виртуозно меняя темы, утаскивая меня в мир понятных категорий — векторов, рычагов, модулей упругости. Туда, где нет предательства, зато есть сопротивление материалов.

Постепенно парадные фасады сменились постройками попроще. Публика тоже упрощалась: вместо дам с кружевными зонтиками и лощеных офицеров появились бородатые мужики в армяках, чумазая детвора, крикливые торговки рыбой. Воздух потяжелел запахами тины и дегтя.

— Жарко, — Кулибин стянул треуголку, отирая лысину клетчатым платком. — В глотке сухо, будто песку поел. Пора бы и смазать механизмы, а, Григорий?

Оглядевшись, я понял, что мы где-то, где приличных вывесок не наблюдалось.

— Знаю я одно местечко, — механик хитро подмигнул. — Тут, рукой подать.

Мы свернули с набережной на хлипкие дощатые мостки, ведущие к баржам с дровами. Настил под ногами ходил ходуном, сквозь щели поблескивала черная невская вода. Впереди, на сваях, притупилось приземистое строение, больше похожее на сарай. Над входом болталась выцветшая до нечитаемости вывеска.

— Иван Петрович, — я притормозил, с сомнением разглядывая этот шедевр зодчества. — Вы серьезно? Оттуда несет как из трюма работорговцев.

— «Фартина», — смакуя слово, произнес он. — Лучшее заведение.

— Не по чину, — поморщился я. — И с безопасностью вопросы. Вход узкий, контингент мутный. Зарежут за часы, фамилии не спросят.

Поставщик Двора Его Императорского Величества в кабаке для лодочников — это прямо скверный анекдот.

— Брось, Григорий! — пальцы Кулибина ухватили меня за рукав. — Какой к лешему чин? Мы мастеровые или кто? А квас там, доложу я тебе, — ядреный, как порох! А пироги с визигой? Ты когда в последний раз ел настоящую визигу, чтоб на зубах пищала? То-то же. В ресторациях тебе подадут соус, а здесь — еду.

Азарт в его глазах был заразителен. Да и, честно говоря, вдруг безумно захотелось именно этого. Простоты. Убраться подальше от позолоты, фальшивых улыбок и византийских интриг. Окунуться в жизнь, где все грубо, зато без двойного дна.

Я глянул на Ивана. Тот, сдвинув брови, просканировал «Фартину», смачно сплюнул в воду и сунул руку за пазуху, поближе к рукояти ножа. Я хмыкнул и подался на уговоры старика.

Иван, игнорируя правила хорошего тона, плечом вышиб дверь, заставив петли жалобно взвизгнуть. Из темного провала навстречу рванула волна: смесь ядреного самосада и перегара. Дым под низким потолком стоял плотной пеленой. Глаза мгновенно защипало.

Гвалт стоял невообразимый. За длинными, выскобленными добела, но все равно липкими столами гудел простой люд: лодочники, грузчики, мелкие приказчики. Стук кружек, пьяные споры, храп уткнувшихся в столешницу — симфония, чтоб ее.

Наше появление сработало как кнопка «пауза». Десятки глаз уставились на мой дорогой сюртук, на бархат Кулибина, на угрюмые физиономии охраны.

Иван молча двинулся к угловому столу. Какой-то подвыпивший мужичонка попытался было возмутиться вторжению, но тяжелая ладонь телохранителя, легла ему на плечо. Легкое сжатие — мужик ойкнул, мгновенно протрезвел и сел. Иван занял позицию спиной к стене, сканируя зал. Егеря застыли кариатидами у входа, подпирая косяки.

Мы с Кулибиным приземлились на лавку. Я положил руки на стол и тут же отдернул — столешница была жирной и липкой. Я брезгливо поморщился. Хотел настоящей жизни? Получи, распишись.

Подлетел половой — рябой шустрый парень с грязным полотенцем через плечо.

— Чего изволят господа? — спросил он, с опаской косясь на Ивана.

— Квасу, — скомандовал Кулибин. — Белого, самого злого, что есть в леднике. И графинчик «хлебного». И пирогов. С луком, с рыбой. Да живей!

Половой исчез в дыму, чтобы через минуту материализоваться с запотевшим графином и глиняными кружками.

Кулибин разлил. Жидкость была мутной, пахла ржаным хлебом.

— Ну, — сказал он, поднимая кружку. — Давай, мастер. Чтоб конструкция стояла и не шаталась.

Глина стукнула о глину.

Глоток обжег горло. Ледяной, резкий, кислый до сведения скул квас ударил в нос, вышибая непрошеную слезу. Следом на стол плюхнулась деревянная доска с пирогами — горячими, лоснящимися от масла. Кулибин с хрустом разломил один, выпустив облако ароматного пара.

— Ешь, — приказал он, отправляя кусок в рот и жмурясь. — Это тебе не французские паштеты.

Я осторожно взял кусок, стараясь не заляпать манжеты. Укусил.

Вкус был простым и в то же время потрясающим. Тесто, рыба, лук. Желудок свело судорогой — я вдруг осознал, что голоден настоящим, звериным голодом.

Я жевал, запивал злым квасом и впитывал атмосферу. Вокруг орали, смеялись, жили. Этим людям было плевать на мои проблемы. Их мир состоял из цен на овес, сварливых жен и дырявых лодок.

Напротив уплетал пирог Кулибин. В глазах старика светилась мудрость человека, который видел всё, но не переставал любить этот бардак. Он выдернул меня из скорлупы, притащил сюда, чтобы показать насколько мир огромен, и стоит, несмотря ни на какие катастрофы.

Откинувшись спиной на шершавые бревна стены, я уставился на стакан с мутной жижей. А ведь могли и отравить. Элементарно. Сыпануть порошка — и нет Поставщика Двора.

Но я жив. Сижу в кабаке, ем пирог с визигой и смотрю на пьяных грузчиков.

— Знаешь, Иван Петрович, — произнес я, ёжась от того как внутри разливается тепло — то ли от еды, то ли от того, что перетянутая пружина наконец лопнула. — А ведь ты прав. Нагрузка делает нас крепче. Если не сплющит.

Старик усмехнулся в бороду, разливая по второй.

— То-то же, Григорий. То-то же.

Расправившись с первым куском, Иван Петрович отодвинул тарелку и навалился грудью на столешницу, заставив доски жалобно скрипнуть. Заметив, что я все еще сижу, будто проглотил аршин, сканируя взглядом закопченные тени под потолком, старый механик решил, что с него довольно. Плеснув себе добавки и крякнув, он перешел в наступление.

— Ты, Григорий, мнишь, будто мир на тебе клином сошелся? Что твои беды — чернее сажи, а враги — лютее волка? — Усмешка запуталась в его бороде, пока он стряхивал крошки. — Эх, молодо-зелено. Знал бы ты, в какие жернова меня моя курносая фортуна затаскивала, твои нынешние страсти показались бы игрой в бирюльки.

Выдержав театральную паузу, привлекшую внимание даже соседних столов, он начал рассказ. Голос быстро налился металлом.

— Помнишь, я про часы для матушки Екатерины сказывал? Те, что с театром и механическим яйцом? Привез я их в Зимний. Сам в чужом кафтане, ноги не ходят, язык к небу присох. А дворец — лабиринт! Зеркала, позолота, анфилады. Лакеи меня, нижегородского лапотника, шпыняли то туда, то сюда.

Кулибин изобразил на лице такую вселенскую растерянность, что сидящий неподалеку приказчик прыснул в кулак.

— Бреду по коридору, слышу голоса. Толкаю створку, шагаю уверенно… и попадаю прямиком в девичью! Фрейлины, статс-дамы, пудра столбом, корсеты распущены — визг поднялся такой, что уши заложило! Стою ни жив ни мертв, картуз мну, а на меня надвигается… монументальная особа. Фрегат под всеми парусами, не меньше. Статс-дама, лицо — печеное яблоко, взгляд — картечь.

Машинально катая в пальцах хлебный мякиш, я ловил себя на странной мысли. Старик старался. Семидесятилетний гений разыгрывал комедию, пытаясь утешить неразумного, по его мнению, юнца.

А ведь по гамбургскому счету мы ровесники. Моему опыту, моей «прошивке» — седьмой десяток. Я видел распад империи в девяностые, хоронил партнеров, которых отскребали от асфальта после взрывов или доставали из бетонных фундаментов. Я сам ходил под прицелом, откупался от «братвы», терял всё и начинал с нуля. Казалось, шкура давно превратилась в кевлар, который ничем не пробьешь.

Так какого черта я поплыл?

Почему смерть четверых незнакомых парней выбила предохранители надежнее, чем гибель близких в той, прошлой жизни?

Может биология? Гормоны, химия крови, нервные окончания — все это слишком свежее, слишком реактивное. Тело реагирует на стресс острее, ярче, не умея «держать удар» так, как привык мой изношенный организм из двадцать первого века. Я дал слабину, позволив молодой химии победить старый опыт. Стыдно, Толя. Стыдно.

— … Она на меня с веером: «Как смеешь, мужик⁈». И от усердия так махнула, что он — хрясь! — и пополам, — продолжал заливать Кулибин. — Тут бы мне и конец. Но я ж механик! Вижу — беда. Я — цап веер, проволочку с кармана откусил, закрутил, ось выправил. Щелк! — протягиваю обратно. Работает лучше нового!

За столом грохнул смех. Хохотали грузчики, скалили зубы егеря у дверей. Простая история выметала из головы мрак, как сквозняк выдувает пыль.

— Это что… — Кулибин вошел в раж. — А вот когда я мост свой одноарочный через Неву пробивал… Вот где страху натерпелся.

Тон изменился. Байка превратилась в сагу о битве с косностью.

— Прожект я построил. Огромный. Собралась комиссия: академики, немцы сплошь. Смотрят на арку, носы воротят. «Не может, — говорят, — дерево такую нагрузку держать. Физике противно. Рухнет». Формулами мне в лицо тычут. А я им одно: «Грузите!».

Кулак ударил по столу, заставив подпрыгнуть пустую кружку.

— Приказал я кирпич класть. Тысячу пудов. Арка прогнулась, дерево стонет. Академики руки потирают, ждут, когда моя щепа разлетится. А я вижу: боятся они. Не за меня — а что я прав окажусь.

Внутри зашевелилась профессиональная злость на тех, кто мешает работать, кто убивает, кто думает, что может меня сломать.

— Навалили две тысячи пудов, — продолжал Кулибин, понизив голос до шепота, перекрывшего кабацкий гул. — Балки трещат. И знаешь, что я учудил, Григорий?

Взгляд механика, на секунду лишившийся старческой мути, блеснул сталью.

— Я под мост встал. В самую середину пролета.

Гвалт в «Фартине» разом стих.

— Стою. Над головой гора кирпича, смерть верная. Немцы крестятся, орут: «Вылезай, безумец!». А я думаю: эх, если рухнет, то хоть сразу, чтоб сраму не видеть! Стою, молюсь, а сам в уме эпюры напряжений считаю. Считаю и молюсь.

Он с шумом выдохнул.

— И она выдержала. Три тысячи пудов навалили! А она даже не шелохнулась больше. Вылез я, весь в пыли, гляжу на академиков — а они молчат. Победа.

Старик замолчал, разглядывая свои узловатые, мозолистые руки, с въевшейся металлической пылью.

Ирония судьбы: два старика в грязном кабаке. Один — в своем времени, другой — хроноэмигрант в юной оболочке. И этот «настоящий» старик только что преподал мне мастер-класс. Он не ныл под прессом всего ученого света. Он просто встал под груз.

— Ну ты и черт, Иван Петрович, — выдохнул я, чувствуя, как губы растягиваются в улыбке. — Под мост… Это ж надо додуматься!

— А то! — Кулибин самодовольно огладил усы. — Нас гнут, а мы пружиним.

Взгляд зацепился за стакан с мутной сивухой.

— За мосты, Иван Петрович. За те, что мы строим, и за то, чтобы хребет не треснул.

Жидкость обожгла горло, но эффект оказался целебным. Апатия сгорела. Я вспомнил, кто я есть.

Отставив пустую тару, я поднялся и сжал набалдашник трости.

— Посидели, и будет. Пора и честь знать. У нас дел по горло, Иван Петрович. Твоя самокатка сама себя не соберет. А мне нужно… кое-что проверить.

В глазах Кулибина мелькнуло одобрение. Он понял, что испуганный мальчишка исчез. Вернулся мастер.

— Вот это дело, — крякнул он. — А то развел тут…

Солнечная набережная и свежий ветер с Невы отрезвили. Взгляд на карманные часы подтвердил: время есть.

— Иван Петрович, — я обернулся к механику. — А у меня образовалось еще одно дело. Личное.

— Дело? — хитрый прищур вернулся на его лицо. — Ну-ну. Дело молодое.

Я усмехнулся. Мы пожали руки.

— Вань, — бросил я телохранителю, шагая в сторону наемных экипажей. — К дому Элен.