Ювелиръ. 1809. Наставник

Глава 15

— Ваня, давай сюда! Аккуратнее, чугун не дрова!

Мой голос прозвенел в Гатчинском парке. Пока мои люди, кряхтя, выгружали из телеги странный инвентарь — пачки просмоленных деревянных брусьев, короткие, тяжелые чугунные балки, ящики с какими-то металлическими шипами и тяжелые молоты, — я уже видел, как на лице Ламздорфа вылезает маска ледяного презрения. Он стоял у Березового домика и наблюдал за нашей «мужицкой» возней.

— Доброго дня, Ваши Высочества, — я отвесил поклон мальчикам, стоявшим рядом с ним. — Сегодня у нас урок практической логистики.

Я выбрал длинную, прямую аллею.

— Представьте, — начал я, — что вы — командующие армией. Вам нужно срочно доставить сто пушек. Дороги размыты. Ваши обозы вязнут в грязи. Враг под стенами. Что делать?

Михаил нетерпеливо выпалил:

— Запрячь больше лошадей! Собрать всех, что есть в округе!

— Лошадям нужно есть, Ваше Высочество. Где вы возьмете столько фуража в разоренной войной местности? И они так же увязнут в грязи.

Николай, нахмурив лоб, подошел к делу основательнее.

— Нужно строить гать. Укреплять дорогу. Класть бревна поперек колеи.

— Правильно, да. Но долго, — отрезал я. — Пока вы будете валить лес и таскать бревна, враг возьмет Гатчину, а вас — в плен. Нам нужен путь, который строится быстро и не боится грязи. И мы его сейчас построим.

Я махнул Ивану. Тот, взяв в руки тяжелый просмоленный брус, водрузил его поперек аллеи. Ему помогали двое его сослуживцев с моего поместья.

— Начинайте укладку! — скомандовал я.

Работа закипела. Мои помощники таскали тяжелые брусья, от которых терпко пахло смолой, выравнивая их и укладывая на землю через равные промежутки. Николай, не выдержав, подошел ближе. Его страсть к порядку взяла верх.

— Криво! — заявил он, указав на один из брусьев. — Этот лежит ниже. И расстояние не то.

Он схватил сажень и принялся вымерять.

— Здесь — два аршина и три вершка. А здесь — два и четыре! Непорядок!

Вот оно. Учится повелевать, аргументирует цифрой. Из него выйдет администратор.

Он принялся командовать Иваном, требуя идеальной параллельности. Мой гигант молча подчинялся тринадцатилетнему «прорабу».

Михаил же откровенно скучал. Таскать бревна ему было не по чину, а мерить — скучно. Он сорвал травинку и принялся жевать ее, с тоской глядя на уток в пруду.

— Михаил Павлович, — окликнул я его. — Армия не может стоять без дела. Назначаю вас командиром бригады по креплению. Ваша задача — скреплять наши брусья с… железными полозьями.

Я указал на стопку чугунных балок, от которых исходил острый металлический запах.

— Прохор, — я повернулся к своему ученику. — Поступаешь в распоряжение Его Высочества.

Глаза Михаила загорелись. Ему дали власть, дали дело.

А этому дай волю — он и в атаку поведет. Я усмехнулся про себя. Нетерпение — его топливо. Главное — направить эту энергию на созидание.

Работа превратилась в азартную игру. Николай, вооружившись уровнем и отвесом, превратился в главного инженера. Он чертил линии, вымерял углы, заставляя Ивана перекладывать брусья по нескольку раз. Михаил же, вообразив себя командиром, строил Прошку.

— Сюда, Прошка! Шип! Бей! Сильнее!

Стук молота о шляпку костыля эхом отдавался в парке. Прошка, высунув язык, вгонял в дерево толстые металлические шипы, крепя поверх деревянных брусьев две параллельные чугунные балки.

Ламздорф наблюдал за этой «мужицкой» возней с нескрываемым отвращением. Он бросал гневные взгляды на Марию Федоровну, которая только подошла. Я поклонился императрице, та ответила улыбкой. Судя по всему, у нее были намерения почитать, но отложив книгу, она с интересом разглядывала происходящее. Она видела, как ее сыновья, забыв про свой высокий статус, с азартом строят что-то непонятное, что-то длинное, прямое и уходящее вдаль.

Я же стоял в стороне, опираясь на трость, и чувствовал себя режиссером, чей спектакль, вопреки всему, начинает обретать форму. На зеленой траве парка медленно, шаг за шагом, вырастала странная, уродливая конструкция: две черные железные полосы на деревянных поперечинах, уходящие за поворот аллеи. Это было похоже на скелет какого-то доисторического змея. Никто, кроме меня, не понимал, что это такое и зачем это нужно. И это было прекрасно. Тайна — лучшая приправа к любому уроку.

Когда последний костыль с «мясным» звуком вгрызся в дерево, на аллее стало тихо. Даже птицы, испуганные получасовой канонадой молотков, притихли.

Перед нами лежало двадцать саженей пути. Для стороннего наблюдателя — уродливый шрам на лице императорского парка: две черные, жирные полосы чугуна, прибитые к грубым брусьям. Но я смотрел на это иначе, так как видел первый стежок, которым мы начинали сшивать расползающуюся по швам, бескрайнюю Империю.

Николай, отложив уровень, прошелся вдоль полотна. Он шагал, заложив руки за спину, и внимательно смотрел под ноги, выискивая малейшую неровность. Его педантичная натура ликовала: геометрия радовала глаз.

— И ради чего мы испортили газон, мастер? — Ламздорф подошел, брезгливо тыкая носком сапога в деревянную поперечину. — Чтобы их Высочества спотыкались?

— Ради победы над пространством, генерал. Иван!

Мой помощник, ухмыляясь в бороду, подкатил к началу пути тележку: низкую, крепко сбитую платформу на четырех маленьких чугунных колесах. Его сослуживцы помогли ее поставить на «колею».

— Обратите внимание, Николай Павлович, — я указал тростью на колесо. — Видите выступ с внутренней стороны? Это реборда. Она не дает колесу соскочить с пути, как бы быстро мы ни ехали.

— Иван, грузи! — скомандовал я.

Ваня, крякнув, легко подхватил нашу модель пушки-единорога, которую мы собирали на прошлом уроке, и разместил на платформе. Вместе с лафетом и ящиком «ядер» вес выходил солидный — пудов пять, не меньше. К этому добавили еще пару чугунных чушек, доведя нагрузку до веса взрослого мужчины.

— Михаил Павлович, — я повернулся к младшему. — На прошлом занятии вы едва оторвали гирю от земли. А теперь попробуйте сдвинуть этот груз. Одним пальцем.

Михаил посмотрел на меня недоверчиво. Вес на платформе был в пять раз больше той злосчастной гири. Он уперся ладонью в борт платформы, приготовившись к борьбе, набрал воздуха в грудь… и едва не упал носом вперед.

Платформа поплыла.

Чугун по чугуну, да еще смазанный салом, давал ничтожное трение. Тяжелая конструкция покатилась легко, набирая ход от легкого толчка. Михаил расхохотался, догнал тележку и толкнул ее обратно.

— Это магия? — спросил он, глядя на колеса.

— Физика, Ваше Высочество. Гладкая дорога, твердое колесо. Мы убрали главное препятствие — неровности земли. На такой дороге одна лошадь утянет столько же, сколько десять лошадей по брусчатке.

— Но где же лошадь? — резонно заметил Николай, оглядываясь.

Я глубоко вздохнул. Настало время главного калибра.

— Тащите Зверя.

Иван и Прошка, сняв с телеги парусину, открыли нашему взору то, ради чего я не спал три ночи, а Кулибин сжег себе брови.

Это был уродец. Франкенштейн от механики. На низкой раме громоздился медный котел, склепанный из листов кровельной меди — другого материала под рукой не оказалось. Он напоминал раздувшийся, беременный самовар, уложенный на бок. Сзади торчала топка, спереди — труба, похожая на шею ощипанного гуся. Но самым главным было сердце машины — сложная система блестящих стальных рычагов, шатунов и ползунов, соединяющих единственный цилиндр с задними колесами.

— Господи, помилуй… — перекрестился Ламздорф, отступая на шаг. — Что это за чудовище?

— Это, генерал, «Самокатная паровая машина», — торжественно объявил я, хотя про себя мы с Кулибиным звали его просто «Пыхтун». — Модель. Прототип. Собрана гением русского механика Ивана Кулибина.

Агрегат встал, как влитой, тяжело осев на рессорах.

— Прошка, воду! Иван, уголь!

Я открыл топку. В отличие от настоящих паровозов будущего, здесь топка была крошечной, капризной. Мы засыпали туда специально отобранный древесный уголь — он давал жар быстрее и чище.

— Николай Павлович, — позвал я цесаревича. — Ваша честь зажечь огонь Прометея.

Николай принял от меня факел. Он колебался секунду, глядя в черное жерло топки, но любопытство пересилило осторожность. Огонь лизнул уголь.

Началось самое томительное — ожидание.

Это не заводная игрушка: повернул ключ и поехало. Пару нужно родиться.

Сначала ничего не происходило. Аппарат стоял мертвым грузом, только от топки начал расходиться жар, заставляя воздух дрожать. Ламздорф уже начал победно ухмыляться.

Но вот внутри котла что-то глухо булькнуло. Потом еще раз. Медные бока начали издавать странные звуки — металл расширялся, потрескивая. Из неплотных стыков (Кулибин ругался страшно, но лучше сделать не успели) потянулись тонкие струйки белого пара.

— Сейчас рванет! — крикнул Ламздорф, хватая Михаила за плечо и пытаясь оттащить его. — Уведите детей!

— Спокойно! — мой голос перекрыл шум.

Давление росло. Машина начала вибрировать, мелко дрожать, словно зверь, пытающийся порвать цепь. Шипение становилось громче, злее. Из трубы вырвался первый клуб черного дыма, смешанного с паром.

— Пора, — шепнул я Ивану.

Тот открыл регулятор — обычный бронзовый кран, снятый с какой-то пивоварни.

Пшшшшш!

Струя пара ударила в цилиндр. Поршень дернулся, но застрял в мертвой точке. Машина чихнула кипятком, обдав мои сапоги горячими брызгами.

Давай, родной, не позорь. Я взмолился.

Иван подтолкнул маховик рукой.

Клац! Шатун провернулся.

Пых! Выхлоп ударил в трубу.

Пых… Пых… Пых!

Ритм выровнялся. Машина, окутавшись облаком пара, дернулась и… поехала. Медленно, неуверенно, буксуя на старте! Зато сама! Без лошадей, без ветра, без уклона. Внутри нее билось огненное сердце, толкая железо вперед.

Михаил вырвался из рук генерала и побежал рядом, восторженно вопя:

— Она живая! Она дышит! Смотрите, дышит!

Паровоз прополз до конца пути, ударился в ограничитель и замер, продолжая сердито сипеть.

Николай подошел к нему с опаской, но глаз оторвать не мог. Он видел рукотворное чудо.

— Можно… можно мне? — Михаил умоляюще смотрел на меня. — Прокатиться?

Я переглянулся с Марией Федоровной. Императрица сидела в кресле, чуть подавшись вперед. В ее глазах явно был было страх. Вот только она почему-то мне доверяла, иначе я не могу объяснить ее согласие. Она кивнула.

— Только осторожно. Иван, цепляй платформу.

Мы развернули машинку и убрали пушку. Усадили Михаила. Мальчишка вцепился в борта, сияя как начищенный пятак.

— Давай малый ход!

Паровоз снова ожил. Натужно, с пробуксовкой (вес вырос), он стронул состав с места. Чух-чух-чух. Скорость была смешной — пешеход обгонит. Но для 1809 года это был полет на ядре. Михаил ехал, чувствуя под собой дрожь машины, вдыхая запах гари и пара, и был абсолютно счастлив.

Когда «состав» вернулся, Николай подошел к платформе.

— Я тоже. Вместе.

— Ваше Высочество, — предостерег я. — Боюсь, этот «Пыхтун» двоих не вынесет. Он еще маленький. Слабый.

— Я хочу проверить, — упрямо сказал будущий император. — Это эксперимент.

Он сел рядом с братом. Иван снова открыл кран.

Пар ревел. Поршень бился в цилиндре как сумасшедший, но паровоз стоял на месте. Он дрожал, визжал металлом, но сдвинуть двух великих князей не мог. Сил не хватало. Давление в котле начало падать.

— Стоп! — крикнул я, перекрывая пар, пока котел не лопнул от натуги. — Видите?

Остывающий металл потрескивал.

— Физику не обманешь, господа, — я подошел к расстроенным мальчикам. — Мощность этой машины — половина лошадиной силы, наверное. Это всего лишь модель, игрушка, собранная за три дня гениальным, но ограниченным в средствах механиком. Она слаба.

Я обвел взглядом присутствующих. Ламздорф злорадно усмехался — мол, «облажался ваш самовар». Но Николай смотрел в корень.

— Она слаба, потому что мала? — спросил он тихо.

— Именно, — я ударил тростью по рельсу. — Но представьте, Николай Павлович, машину размером с дом. С котлом, в котором можно сварить кита. С колесами выше вашего роста. Такая машина потянет тысячу солдат, пушки, горы хлеба и стали. Она не устанет, не заболеет, не испугается выстрелов.

Я повернулся к императрице, зная, что мои слова предназначаются ей.

— Россия огромна, Ваше Величество. Ее просторы — это и ее защита, и ее проклятие. Пока гонец скачет с востока империи, весть устаревает. Пока полк идет маршем к границе, война может закончиться. Грязь, снег, распутица — вот наши главные враги.

Я указал на черные полосы рельсов, уходящие в траву.

— Эти две полоски железа могут стянуть Империю в единый кулак.

Мария Федоровна медленно закрыла веер.

— Это… интересная мысль, мастер, — произнесла она задумчиво. — Весьма дорогая мысль, полагаю.

— Очень дорогая, — согласился я.

Николай слез с платформы. Он подошел к паровозу и, не боясь обжечься, провел пальцем по медному боку котла, оставляя след в копоти. Затем посмотрел на меня своим немигающим взглядом.

— Вы дадите мне чертежи? — это была явно не просьба. — Я хочу понять, как увеличить давление. И как сделать так, чтобы колеса не скользили.

— Всё, что есть в моей голове — ваше, Ваше Высочество. Вот только изобретатель — Кулибин. Думаю, лучше у него спросить.

Ламздорф молчал. Он понял, что сегодня снова проиграл. Его воспитанники только что увидели мир, в котором не было места плац-парадам и шагистике. В этом мире правили пар и сталь.

— Урок окончен, — произнес я, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. — Иван, гаси топку.

Дети думали, что я оставлю его здесь, но я боялся, что он рванет из-за невнимательности, пришлось объяснять, что такому зверю нужен соответствующий уход. Императрица хмыкнула, пришлось прикинуть как сделать более безопасное средство, но это уже пусть с Кулибиным решают. Я — ювелир. Дети прокатились, поняли суть прогресса, заглянули в будущее. А значит я смог их заинтересовать.

Когда мы уже грузили остывающего монстра обратно в ящик, ко мне подошел Михаил. Его мундир был в пятнах сажи, на носу красовался черный мазок, но он выглядел счастливее, чем на любом балу.

— Григорий Пантелеич, — шепнул он заговорщически. — А если мы к нему пушку приделаем? Прямо на платформу? Чтобы ехал и стрелял?

Я рассмеялся, взъерошив ему волосы, наплевав на этикет.

— Бронепоезд, Ваше Высочество? Непременно. Но это — уже совсем другая история.

Обратный путь в поместье прошел в молчании. Хотя то как Прошка глядел, как его распирало, меня заставляло улыбаться. При этом, я был выжат как лимон. Шоу удалось, но я понимал, что только что дал Империи еще один шанс. Воспользуется ли она им? Или этот паровозик так и останется забавной игрушкой, пока англичане не опутают мир своей стальной паутиной?

Впрочем, одно я знал точно: Николай этот день не забудет.

Мерный стук копыт и скрип рессор убаюкивали, а перед глазами все еще стояло лицо Николая, испачканное сажей, и его горящий взгляд, прикованный к нашему уродливому паровому детищу. Я чувствовал себя Прометеем, который оставил подробную инструкцию, как раздуть пожар промышленной революции.

В усадьбу мы въехали, когда ночь уже полноправно хозяйничала над Петербургом. Тени от деревьев в парке стали плотными. Ваня, правивший лошадьми, устало сгорбился на козлах.

Экипаж качнулся и остановился у конюшен.

— Приехали, учитель, — голос Прошки звучал сонно.

Я выбрался наружу, опираясь на трость. Сырой воздух, пахнущий близкой Невой ударил в ноздри, вымывая остатки дорожной дремоты.

— Ваня, распрягай и спать, — распорядился я, поправляя цилиндр. — Отдыхайте.

Два его помощника довольно хмыкнули.

Оставив их возиться с упряжью, я двинулся по гравийной дорожке к дому. Прошка семенил рядом. Окна усадьбы были темны.

Тишина парка казалась благостной. Я шел, постукивая набалдашником трости о камешки, и мысленно уже составлял смету на строительство полноразмерного паровоза. Если Императрица даст добро…

Послышался странный посторонний звук. Словно кто-то наступил на сухую ветку и тут же замер, перенеся вес. Он раздался не со стороны конюшен, а слева, из густых зарослей сирени.

Я остановился. Прошка чуть не врезался в меня.

Я крепче перехватил рукоять трости.

Тень отделилась от ствола дуба. Следом — вторая. И третья, возникшая прямо за спиной, отрезая путь к конюшням.

Они двигались молча, слаженно, без театральных «кошелек или жизнь». Никаких пьяных выкриков. На лицах — тряпки с прорезями для глаз. Как они сюда проникли? Где моя хваленная Толстым охрана?

— Брать живым, — хрипнул один из них, тот, что был выше остальных.

Я попытался отступить, выставить трость вперед, но споткнулся о Прошку. Враг налетел на меня всей массой, сбивая дыхание. Прошка повалился вместе со мной на землю. Земля ушла из-под ног. Я больно ободрал ладони. Ученика схватили и зажали рот рукой. Мне сунули кляп.

— Руки крути! Вяжи его! — сипел нападавший, наваливаясь на меня.

Я дернулся, пытаясь перевернуться. Бесполезно. Меня прижали к земле, заламывая руки. Второй бандит уже наматывал веревку на мои запястья, а третий, высокий, держал Прошку и наблюдал.

Это конец? Вот так глупо, в собственном саду, после триумфального урока? Меня утащат, бросят в подвал, выпытают секреты сплавов, а потом найдут в Неве с камнем на шее?