Ювелиръ. 1809. Наставник

Глава 5

Заливая верстак мертвенно-белым светом, в котором золото казалось холодным и чужим, фитиль лампы Арганда издавал змеиное шипение. Сгорбившись над своим творением, я превратился в слух.

Податливая рукоять ушла вниз. Безупречно отработала кинематика: сокол камнем рухнул в атаку, крокодил скользнул в сторону, тяжелая печать опустилась. Стоило убрать палец, как пружины потянули фигуры на исходные позиции.

Щелк.

Левый лев.

Чего тебе не хватает для счастья?

Ответ был очевиден. Демпфера. Примитивного амортизатора, способного погасить кинетическую энергию удара.

Однако установка прокладки требовала полной разборки узла.

Взгляд скользнул по фигурке, отлитой из золота и отполированной до зеркального блеска. Челюсть держалась на оси толщиной с человеческий волос, проходящей сквозь подшипник — крошечное кольцо из природного рубина. На сверление этого камня ушло три ночи и десяток испорченных заготовок. При всей своей легендарной твердости, корунд обладает предательской хрупкостью стекла. Малейший перекос пинцета, лишний грамм усилия или дрогнувшая рука гарантированно расколют камень. Вместе с кристаллом неизбежно даст трещину и моя репутация: переделка узла с нуля сожрет еще неделю, которой у меня нет.

Пройдясь по лаборатории, я попытался разогнать кровь в затекших ногах. Стены давили, воздух казался безнадежно спертым. Оставить как есть? Никто ведь не заметит.

«Кроме меня», — отозвался внутренний голос, испорченный перфекционизмом двадцать первого века.

Вернувшись к столу, я водрузил на нос бинокуляры собственной конструкции. В пальцы лег самый тонкий пинцет, губки которого пришлось затачивать тщательнее.

— Ну, с Богом. Или с физикой.

Лев, обмотанный мягкой замшей во избежание царапин, оказался зафиксирован в зажиме. Луч лампы ударил точно в ухо зверя, высвечивая торец оси.

Никакого тремора. Глубокий вдох, задержка дыхания — старая, теперь уже, привычка. Пульс замедлился, превращая инструмент в продолжение нервной системы.

Кончик пинцета коснулся стопорного кольца, размером уступающего маковому зерну. Легкое движение — кольцо, спружинив, послушно легло на салфетку.

Теперь ось. Выдавливать приходилось микрон за микроном. Сталь скользила внутри рубина. Отклонение хотя бы на градус — и камень лопнет. Кровь стучала в висках тяжелым молотом.

Тук-тук-тук.

Кончики пальцев ощутили сопротивление материала. Металл упирался. Слишком плотная посадка, допуски минимальные.

Пот заливал глаза, грозя ослепить в самый неподходящий момент, но оторвать руки ради того, чтобы вытереть лоб, было невозможно. Соленая капля, сорвавшись с кончика носа, нацелилась прямо в открытое нутро механизма.

— Только посмей, — прошипел я сквозь сжатые зубы.

Резкий рывок головой отбросил влагу на пол.

Последнее усилие — и ось вышла. Освобожденная челюсть безжизненно повисла на возвратной пружине. Отцепить её было делом техники.

Настала очередь главного. Демпфер.

От кусочка тончайшей лайковой кожи, пропитанной маслом, я отрезал микроскопический кубик. Под лупой этот фрагмент выглядел огромным, рыхлым и уродливым. Скальпель придал ему нужную форму, превратив в крошечную подушечку. Капля шеллака, разведенного в спирте, зафиксировала кожу в глубине львиной пасти — там, где верхняя челюсть бьет по нижней, в скрытом от глаз пазу.

Прижав демпфер, я выждал время, необходимое для схватывания клея.

Оставалась сборка. Самый кошмарный этап — вернуть ось на место, попав в отверстия челюсти, пружины и двух рубиновых камней одновременно. Вслепую. На ощупь.

Легкие горели, требуя кислорода, но вдохнуть сейчас означало промахнуться. Первый камень пройден. Пружина. Вторая челюсть. Второй камень. Ось уперлась. Заклинило. Я чуть качнул пинцет. Движение на грани восприятия, скорее мысль, чем действие.

Щелк!

Тихий, мягкий звук возвестил о том, что деталь встала на свое законное место. Выдох получился шумным. Стопорное кольцо замкнуло конструкцию. Лев покинул зажим.

Финальный тест.

Нажатие на рычаг распахнуло пасть. Рубиновый язык сверкнул в луче света, имитируя жизнь. Рычаг пошел вверх.

Челюсть опустилась.

Тишина.

Мягкое, совершенно беззвучное смыкание. Словно лев состоял не из драгоценного металла, а из плоти и крови. Кожаная прокладка проглотила удар.

— Вот так-то, — пробормотал я, чувствуя, как теплая волна облегчения вымывает из мышц напряжение. — Теперь ты настоящий хищник. А хищники зубами попусту не клацают.

Печать вернулась на стол. Нажатие на главный шар запустило спектакль. Золотая буря взметнулась под стеклом, сокол ринулся в атаку, крокодил изогнулся в смертельном пируэте. И львы безмолвно распахнули пасти в яростном тихом рыке.

Абсолютное совершенство.

Откинувшись на спинку стула, я позволил рукам дрожать — теперь можно. Хотелось просто отключиться прямо здесь, на дощатом полу.

Впрочем, отдых оставался непозволительной роскошью. Прошка наблюдал за всем этим с открытой челюстью. Ученик, кажется осознал насколько его учитель с прибабахом.

Упаковывая печать в футляр, я думал о том, что сегодня была одержана маленькая, невидимая миру победа над лишним децибелом.

Утром, сразу после завтрака, я пытался упорядочить мысли, ворочавшиеся в голове неугомонным клубком. Выпал редкий момент, когда все, что обязано крутиться, скрипеть и дымиться, вдруг замерло, позволяя выдохнуть.

Однако покой на Руси — величина переменная. Идиллическую тишину распорол едва слышный перезвон колокольчика у въездных ворот. Курьер.

Варвара возникла на пороге, сжимая в руках конверт. Обычно невозмутимое лицо экономки хранило печать легкой озабоченности, моментально передавшейся и мне.

— Григорий Пантлеич, — в голосе сквозило напряжение. — Курьер из Гатчины. Лично от Императрицы.

Тяжелая гербовая бумага легла в мою ладонь, источая тонкий аромат лаванды — конверт явно проделал неблизкий путь. Сломав сургучную печать, я извлек послание. Каллиграфический почерк Марии Федоровны всегда отличался изяществом, но сегодня в витиеватости букв читалось предвестие тектонических сдвигов в моей судьбе.

Первые же строчки развеяли остатки умиротворения. Волнение Варвары имело под собой веские основания. Императрица пребывала в восторге. Для меня же монаршая радость означала новые хлопоты, сложнейшие задачи и безумные идеи, требующие воплощения в металле.

Я вспомнил давешний разговор с Прошкой. Мальчишка, подливая кипятка, пока я корпел над львами для княжеской печати, сунул свой любопытный нос в бумаги:

— Ну чего вы там, Григорий Пантелеич, строчите? Очередную заумь, с которой Иван Петрович патент получит?

— Это, Прохор, государственная программа, — ответил я тогда, разминая затекшие пальцы. — Для великих князей.

— Как… Великих князей? — присвистнул подмастерье. — Да разве их научишь? Они ведь только и знают, что муштрой да балами живут. Какой там им чертеж?

В своей наивности он попал в точку. Будущие правители, запертые в золотых клетках дворцов, видели жизнь исключительно через призму уставов и придворного этикета. Тепличные растения, которым предстоит руководить империей. Я помнил, что Николай имеет задатки педанта. Если не дать ему настоящую инженерную базу, он всю жизнь будет муштровать солдат, принимая плац за идеально отлаженный механизм. Михаил же, с его кипучей энергией, рискует остаться бравым служакой, знающим о пушках все, кроме того, как сделать их лучше. Не интересная теория и мертвые знания — вот главные враги этих мальчишек.

Именно эти размышления и легли в основу моей «Программы воспитания». В перерывах между пайкой крокодилов и шлифовкой львов я искал способ заставить этих молодых людей чувствовать металл. Понимать его характер и капризы. Они должны перестать быть оторванными от земли баричами, считающими, что механизмы работают по щучьему велению.

Я вспомнил дедов гараж, провонявший дешевым бензином, разобранные до винтика моторы и въевшийся в кожу мазут. Там я учился не по учебникам. Там царил восторг от момента, когда груда мертвого железа вдруг начинала двигаться, повинуясь твоей воле. Именно это ощущение требовалось передать великим князьям. Игру, скрывающую под своей маской самое суровое и эффективное обучение.

«Смею предложить Вашему Императорскому Высочеству нечто более… живое, нежели традиционные учебные программы», — писал я, тщательно подбирая слова, чтобы дерзость замысла не перекрыла почтительности тона.

Для Николая, чья душа тяготела к порядку, требовалась крепость. Настоящая, пусть и в миниатюре, построенная по всем канонам фортификации.

«Представьте редут, — выводил я пером, — каждый бастион, равелин и контрэскарп имеет свое назначение. Враг, будь то оловянный солдатик или соседский мальчишка, застрянет на подступах».

Я расписал процесс, где Николай лично рассчитывает углы стен, заставляя ядра вязнуть в земле, а не рикошетить. Чертит схемы подъемных мостов, постигая на практике принцип рычага. А ров? Это же полноценная гидротехническая задача: рассчитать уклон так, чтобы вода из ручья заполнила его самотеком, без помощи насосов. Инженерная мысль должна стать для него осязаемой.

Михаилу же, явно тяготеющему к ратному делу, я приготовил иное искушение. Изучение баллистики по таблицам меркнет перед возможностью самому отлить пушку.

«Сначала из олова, затем, при успехе, из бронзы. Важно изучить поведение металлов в огне, их свойства и капризы».

В моем плане фигурировали малые горны и специальные формы. Михаил должен чувствовать жар металла, его податливость и упрямство. А венцом обучения станут испытания на полигоне — с метательными машинами и катапультами.

«Его Императорское Высочество Михаил Павлович, — витиеватость фраз помогала сгладить углы, — на собственном опыте познает суть траектории, дальности полета и влияния ветра. Сила инерции перестанет быть абстракцией из учебника».

Все это подавалось под соусом игры, увлекательного приключения, где истинные инженеры и артиллеристы вырастают сами собой, без принуждения сверху. Долго же я редактировал тот черновик, балансируя между убедительностью и этикетом. Мария Федоровна известна своей строгостью, и реакция могла быть любой.

И вот передо мной лежал ответ.

«…Я не нахожу слов, чтобы выразить свое восхищение вашей прозорливостью, Григорий Пантелеич. Ваше предложение, столь необычное и смелое, озарило меня… Мои дети, я уверена, обретут в ваших уроках не только знания, но и истинную страсть к делу…»

Дочитав до конца, я улыбнулся.

«…Посему прошу вас быть завтра непременно во дворце. К десяти часам пополудни. Мои мальчики уже ждут встречи с вами, сгорающие от любопытства…»

Сгорающие от любопытства. Как же. Скорее всего, они изнывают от скуки в ожидании очередного седовласого наставника. Моя задача — превратить эту скуку в пламя интереса.

Вернув письмо в конверт, я усмехнулся. Значит, все же я еще и гувернер для будущих самодержцев. Жизнь становилась все интереснее и опаснее. Придворные интриги — это вам не кляп в поршне. Здесь ошибка стоит дорого.

Подняв взгляд на Варвару, все еще ожидавшую распоряжений, я постарался придать голосу спокойствие, гася внутреннее возбуждение.

— Что ж, Варвара. Императрица ждет меня завтра в Гатчине. К десяти.

Она сдержанно кивнула. В ее взгляде читалась тревога. Куда же без этого.

— Карету прикажете готовить? — это уже Анисья из-за спины Варвары.

— Да. И собери мои инструменты, — добавил я, вспомнив о своей стратегии. — Те, что для тонкой работы. И пару пустых листов ватмана. Завтра мы будем творить.

Легкая улыбка тронула губы Варвары — к моим причудам она давно привыкла.

Подойдя к окну, я вгляделся в темноту, где шелестел липами старый парк, а за его пределами гудел ночной город.

После всех этих бдений в лаборатории, мое тело напоминало развалину, зато механизм, сожравший месяц жизни, достиг абсолюта.

— Прошка!

Сорванный от усталости и паров кислоты голос прозвучал чужим, каркающим звуком.

Скрип двери впустил в проем мальчишку. Заспанный, взлохмаченный, он мало походил на прежнего уличного заморыша. Взгляд, мечущийся между мной и столом, выражал сопричастие, давно вытеснившее праздное любопытство.

— Григорий Пантелеич, вы… все?

— Мы все, — поправил я. — Без твоей усидчивости крокодил до сих пор вилял бы дощатым хвостом. Ты заслужил право доставить весть.

Придвинув лист плотной бумаги, я взялся за перо. Рука, привыкшая преодолевать сопротивление стали, теперь скользила легко и быстро. Юсупов, ценитель театральных эффектов, оскорбился бы банальной запиской.

«Князю Николаю Борисовичу Юсупову. Заказ исполнен».

Две фразы. Достаточно, чтобы воспламенить пресыщенную душу вельможи. Алая капля сургуча упала на сгиб, и я с силой вдавил в горячий воск личную печать — саламандру, кусающую себя за хвост.

— Во дворец. Лично в руки камердинеру. Скажешь: от мастера Саламандры, дождись ответа. И никаких лишних разговоров.

Прошка сглотнул, глядя на печать как на восьмое чудо света. Приняв конверт с осторожностью, подобающей при обращении с императорским указом, он кивнул с такой серьезностью, словно отправлялся с донесением в стан врага.

— Мигом, Григорий Пантелеич!

Стоило ему исчезнуть, как я начал немного волноваться. Впереди маячили два экзамена, и сложно сказать, какой из них страшнее.

Сдача работы Юсупову напоминала русскую рулетку. При всей уверенности в качестве механизма, судьбу решал каприз человека, привыкшего пускать состояния по ветру. Воображение рисовало картину: князь лениво нажимает на шар, его лицо искажает брезгливая гримаса из-за неверного оттенка рубина — и все. Крах.

Тем не менее, эта тревога была старой знакомой. Куда сильнее волновал вызов, брошенный самой Императрицей. Встреча с мальчишками, в чьих руках однажды окажется судьба этой огромной, неуправляемой страны. Что я, самозванец из другого времени, могу им предложить? Моя «программа», столь складная на бумаге, на деле рискует обернуться жалким фарсом. Одно неосторожное слово, неверный жест — и любопытство в глазах августейших особ сменится скукой или презрением. Ошибка в общении с наследниками престола станет ямой, из которой не выбираются.

Через час Прошка влетел в комнату, задыхаясь от бега, и протянул ответ, украшенный гербом Юсуповых.

Сломав сургуч, я пробежал глазами текст. Записка оказалась еще лаконичнее моей.

«Ждем немедленно».

Жребий брошен. Короткая передышка закончилась, пора выходить на арену. Подхватив тяжелый футляр из карельской березы, я бросил прощальный взгляд в зеркало. Из темной глубины на меня смотрел юноша с горящими глазами старика. Он был готов. Впрочем, выбора у него все равно не оставалось. Одевшись в приличную одежду, я в сопровождении Вани вышел из поместья.

Путь до дворца Юсуповых растянулся. Покачиваясь на рессорах, карета плыла сквозь промозглую хмарь октябрьского Петербурга. Мимо проплывали серые фасады, свинцовая вода каналов и редкие прохожие, согнутые ветром в три погибели. Пальцы вцепились в футляр из карельской березы. Внутри, в бархатном гнезде, спал механический зверь.

Огромный дворец Юсуповых выплыл из тумана глыбой безразличия. Ему не было дела ни до моей кареты, ни до города за стенами — гигант существовал в собственной, недосягаемой реальности. Стоило Ване осадить лошадей, как парадные двери распахнулись, изрыгнув двух лакеев в сияющих ливреях.

Выбравшись наружу и перенеся вес на трость, я направился к заказчику. Лакеи игнорировали мое лицо и крой фрака, сверля глазами исключительно футляр. Для них я оставался курьером, одушевленным придатком к дорогой игрушке хозяина. Один молча принял ларец с бережностью, достойной фарфоровой вазы династии Мин.

— Прошу, — бросил второй голосом, столь же безликим, как и его напудренная физиономия.

Тяжелая дубовая створка отсекла сырость и уличный шум, погрузив меня в вакуум. Воздух был пропитан воском, благородной древесиной, ароматом экзотических цветов. Шаги по мрамору рождали эхо, которое тут же умирало где-то в головокружительной высоте расписных потолков.

Здание напоминало храм, воздвигнутый во славу золотого тельца. Бесконечная анфилада залов слепила золотом и струящимся по стенам шелком. Статуи в античных позах пялились пустыми глазницами, а картины, достойные музейных залов с легионами охранников, висели здесь запросто. Просто музей — в очередной раз убеждаюсь.

В голове все смешалось, подобно разнородной стружке на верстаке. Моя «Саламандра» на фоне этого великолепия скукожилась до размеров жалкой ремесленной мастерской.

Процессия замерла у высоких двустворчатых дверей из белого дерева с золочеными ручками. Лакей с футляром застыл истуканом, второй приоткрыл створку и, склонив голову, доложил в щель:

— Мастер Саламандра, к Вашему Сиятельству.

Отступив, он освободил проход. Набрав в легкие воздуха, я сделал шаг в свет.

Белый зал слепил стерильной чистотой. Стены, мебель — тотальная белизна, разбавленная скупыми мазками золотой лепнины, создавала ощущение операционной. На этом фоне три человеческие фигуры выглядели чужеродными.

В центре, утопая в кресле, восседал старый князь Юсупов. Он впился маленькими глазками в футляр.

Рядом, на диване, расположилась его супруга, княгиня Татьяна Васильевна. Прямая спина, холодное красивое лицо. Ее взгляд препарировал меня, оценивал и взвешивал, словно ювелир — сомнительный камень.

Заминка с приветствием затянулась, когда внимание переключилось на третью фигурку.

Легкие мгновенно забыли, как качать воздух. Золото, шелк и лепнина слились в мутное пятно, оставив в фокусе только ее.

Элен.

Облаченная в темно-синий бархат, с высокой прической, открывающей шею, она занимала место на диване с уверенностью, доступной лишь своим. Никакой робости гостьи или заискивания просительницы — абсолютная органичность в этом храме роскоши. На губах играла чуть насмешливая улыбка, а в глазах плясали знакомые бесенята. Знакомый образ хозяйки салона, любовницы и советчицы растворился. Передо мной сидела истинная аристократка, чувствующая себя здесь как рыба в воде. Едва заметное движение ресниц — приветствие, словно мы встретились в ее будуаре, а не во дворце вельможи.

Элен. Здесь. С Юсуповыми. Я считал ее единственным настоящим союзником в этом времени, своим человеком. Сейчас же пришло осознание: я не знаю о ней ровным счетом ничего. Она — плоть от плоти этого мира. Мира, куда меня пустили чтобы я показал фокусы и забрал плату.

Я застыл посреди зала соляным столпом, забыв про этикет и князя, нетерпеливо барабанящего пальцами по подлокотнику. Вся напускная уверенность лопнула испарилась.

Какого лешего она здесь делает?