Ювелиръ. 1809. Наставник

Глава 2

Двор разил преисподней, в которой черти, наплевав на котлы, взялись гнать самогон. Едкая смесь спиртовых паров, гари и раскаленного масла вгрызалась в ноздри, выжимая слезу. Тусклый свет фонарей выхватывал из полумрака угловатые очертания чего-то большого и приземистого.

Точно не карета. Слишком много железа, слишком много рычагов, торчащих во все стороны, словно ломаные конечности насекомого.

Подойдя к творению, Кулибин положил ладонь, поглаживая с нежностью.

— Вот, Григорий, — прошептал он, не сводя глаз со своего творения. — Твои чертежи, твои расчеты. А работа — моя. Железо и медь, в которые я вдохнул жизнь.

Мои пальцы рефлекторно сжали серебряную саламандру на рукояти трости.

Передо мной громоздился жуткий гибрид самопрялки, кузнечного молота и алхимического куба.

Основой служила грубая деревянная рама на трех колесах — два массивных сзади, одно поменьше спереди, с рычагом вместо привычных оглобель. Однако сердце существа было металлическим. Сплетение медных трубок, стальных цилиндров и шестерен блестело, истекая маслом.

В центре конструкции, доминируя над всем, возвышался массивный цилиндр — вылитая мортирка, отлитая из бронзы. От него разбегались трубки, ведущие к странному баку, что опоясывал выхлопную трубу, а сбоку нависало тяжелое колесо-маховик, явно украденное с телеги и утяжеленное свинцовыми накладками.

Выглядело это дико. Нелепо. И в то же время — пугающе функционально.

— Что это? — вырвалось у меня, хотя мозг уже сложил картинку.

— Это «огненное сердце», — отозвался Кулибин. — Гляди.

Уперевшись ногами в землю, он ухватился обеими руками за изогнутую железную рукоять в передней части агрегата.

— Ну, с Богом! Не подведи, ирод!

Навалившись всем телом, механик провернул вал. Раз. Тяжело, с натугой, под аккомпанемент скрипящих суставов. Маховик неохотно сделал оборот, заставляя поршень внутри цилиндра со свистом втянуть воздух.

Два.

В недрах конструкции лязгнул металл, искра нашла контакт. Из короткого патрубка, торчащего сбоку, выплюнуло облачко сизого дыма.

Кулибин крякнул и, вложив остатки сил, дернул рукоять снова.

Чих-пых! Бах!

Монстр содрогнулся, словно от удара током, заставляя раму вибрировать.

И тут началось.

Тук-тук-тук-тук!

Ритм выровнялся, став частым и громким. Казалось, в лихорадке бьется гигантское механическое сердце, или табун лошадей проносится по брусчатке прямо здесь, в сарае. Маховик превратился в размытое пятно, а труба принялась плеваться дымом.

— Работает! — заорал Кулибин, пытаясь перекричать грохот. — Работает, чертяка!

Отскочив в сторону, он утер лоб рукавом, оставляя на лице черные разводы. Я же не мог отвести взгляд.

Это был взрыв. Серия взрывов, загнанных в стальную клетку и принужденных к каторжному труду. Поршень ходил ходуном, валы вращались, медные трубки дрожали от напряжения.

Подбежав ко мне, Кулибин принялся тыкать пальцем в узлы механизма, напоминая безумного профессора из дешевого комикса.

— Вот здесь — брюхо зверя! Медный бак. Видишь, он обмотан вокруг трубы, из которой дым валит? Это «самовар». Горячий выхлоп греет спирт. «Винный дух» закипает, превращается в пар. И эта смесь, сдобренная воздухом, идет вот сюда…

Палец уткнулся в толстую трубку, ведущую к цилиндру.

— Это смеситель! Просто: кипит — значит, едет!

Конструкция представляла собой бомбу замедленного действия. Бак с кипящим спиртом, греющийся от открытого огня выхлопа. Одно неверное движение, прогоревшая прокладка — и мы взлетим на воздух быстрее, чем я успею выругаться.

— А это — сердце! Цилиндр. Бронзовый, литой. Внутри ходит поршень. Кожаные манжеты, пропитанные ворванью — жиром тюленьим. Держат давление, как миленькие!

Поршень толкал шатун, шатун вращал коленчатый вал, а тот крутил маховик, по инерции заставляя весь этот адский оркестр играть до следующего взрыва.

— А теперь — самое главное! — Кулибин указал на странную коробочку сбоку. — Искра! Твоя идея!

На валу крепилась подкова магнита, пролетающая мимо катушки — медной проволоки в шелке, залитой сургучом.

— Магнит бежит, молния рождается! — пояснил изобретатель. — Бьет в свечу. А свеча — это просто медный стержень в слюде. Искра проскакивает — и ба-бах! Смесь горит!

Генератор. Магнето. В 1809 году. Из мусора, палок и гениальной интуиции. Похожий на то, что мы уже делали для гильоширной машины.

Глядя на агрегат, я отказывался верить глазам. Примитивный двигатель внутреннего сгорания. Он стучал и дымил.

Впрочем, проблемы были очевидны даже без инженерного образования. Цилиндр, покрытый медными пластинами-ребрами для отвода тепла, уже посинел от перегрева. От мотора веяло пеклом, как от открытой доменной печи.

— Греется? — спросил я, морщась от жара.

— Как печка! — весело подтвердил Кулибин. — Пять минут бежит, потом полчаса остывает. Иначе клинит поршень. Кожа горит, масло кипит. Воды бы ему… Но как ее удержать?

— А смазка?

— Капает самотеком из масленки. Вон, видишь?

Из банки с фитилем на вал сочилось черное, вонючее масло. Добрая половина его сгорала на раскаленном металле, добавляя смрада.

Внезапно задние колеса дрогнули. Они начали медленно проворачиваться. Сами. Монстр, лязгая осями, пополз вперед.

Проехав полметра и уперевшись в стену, колеса продолжили буксовать, швыряя комья земли в наши сапоги.

— Стой! — крикнул Кулибин, бросаясь к рычагу. — Стой, окаянный!

Кран подачи паров перекрылся, и грохот, сменившись недовольным шипением, стих. Маховик сделал еще несколько оборотов по инерции.

В наступившей тишине звенело в ушах.

Глядя на остывающий металл, на этот нелепый вонючий агрегат, я понимал, что по сути вижу перед собой похоронный звон по старому миру. Здесь, в грязном питерском сарае, русский механик собрал то, что должно было родиться через полвека.

Он приручил огонь.

— Ну как? — спросил Кулибин, вытирая руки ветошью. Его лицо было черным от копоти, зато глаза сияли ярче газовых фонарей. — Внушает?

— Внушает, Иван Петрович, — выдохнул я. — Это… это конец света.

— Начало, Григорий. Начало.

Моя рука зависла над медным цилиндром. От металла все еще шел жар.

Теперь моя жизнь, судьба Империи и, возможно, всего мира, пойдет по другой колее. Джинн вырвался из бутылки, а пах он жженым спиртом.

В темных глазницах соседних домов один за другим вспыхивали огни. Где-то истошно залаяла собака, подхваченная хором дворняг со всей улицы. Скрипнула рама, и ночной воздух прорезал недовольный вопль:

— Пожар, что ли? Или черти свадьбу играют?

Из темного провала арки вынырнул Ефимыч. В одной исподней рубахе и портах, начальник охраны выглядел бы комично, если бы не внушительный мушкетон, который он сжимал побелевшими пальцами. В глазах старика, прикипевших к дымящемуся агрегату, читался суеверный ужас, однако пост он не бросил.

— Григорий Пантелеич… — просипел Ефимыч, опасливо косясь на металлическое чудовище. — Иван Петрович, опять? Хоть ночью дайте поспать людям.

— Все в порядке, Ефимыч, — я хмыкнул. — Иван Петрович шалит. Научный эксперимент.

— Научный… — сторож с сомнением втянул носом воздух. — Серой несет. Не к добру.

— Иди спать, Ефимыч. Все под контролем.

Дождавшись, пока старик скроется, я повернулся к «зверю». Теперь, когда механизм не пытался нас убить или оглушить, можно было рассмотреть детали.

— Значит, «самокатка»? — спросил я, постучав набалдашником трости по деревянной раме.

— Она самая, — кивнул Кулибин, размазывая копоть по лицу рукавом. — Та, что для Двора делал. Педали я, правда, выкинул. Зачем ноги бить, когда такая силища в упряжке?

Шасси внушало уважение: три колеса — два задних гиганта и одно поворотное спереди. Дубовая рама, окованная железом, по прочности не уступала пушечному лафету. Но внимание приковало другое. Там, где у обычной самокатки положено быть педалям, тянулась хитроумная конструкция из пластин и штифтов.

Цепь.

— А это откуда? — я указал на нее.

— «Бесконечная передача», — в голосе механика зазвенела гордость. — Собственного сочинения. Три ночи не спал, пальцы в кровь, зато клепки держат намертво.

«Цепь Галля», — отметил я про себя. Андре Галль изобретет ее только через двадцать лет. А русский левша уже склепал ее в сарае, просто потому что надо было как-то передать вращение.

— Допустим. А как ты трогаешься? — резонно заметил я. — Мотор работает, вал крутится. Ты же не можешь стоять на месте.

— А я и не стою, — усмехнулся он. — Гляди.

Рука изобретателя легла на боковой рычаг.

Домкрат?

— Перед запуском вывешиваю заднее колесо. Оно в воздухе крутится, вхолостую. А как ехать надумал — дергаю рычаг, колесо падает, цепляет грунт — и пошел!

В воображении тут же нарисовалась картина: рывок, удар, прыжок обезумевшей телеги.

— Ты же шею сломаешь, Иван Петрович. Это ж катапульта.

— Зато быстро! — парировал он. — Рвет с места, аки ядро!

Я покачал головой. Сцепление. Ему нужно сцепление. Но объяснять принцип работы фрикционных дисков сейчас — только время терять. Вместо этого я перевел взгляд на колеса. Обычные, тележные, с железными ободами.

— А тряска? На булыжной мостовой из тебя дух вышибет вместе с зубами. Зверь-то пудов пять весит.

— Трясет, — неохотно признал Кулибин. — Но я подушку подложил.

— Подушка — мертвому припарка. Тебе нужна резина. Гуммиластик.

— Каучук? — удивился старик. — Дорогой он, зараза. И мягкий, как сопля. На жаре плывет, на морозе крошится. Толку-то от него?

— Его надо варить. С серой.

Пошарив взглядом по полу, я подцепил кусок угля у кузнечного горна и прямо на беленой стене мастерской начал набрасывать схему.

— Берешь сырой каучук, мешаешь с серным цветом, нагреваешь. Он станет твердым, упругим, как подошва. Навариваешь полосу на обод — и будет тебе счастье. И зубы целы.

Кулибин изучал рисунок, щурясь от дыма.

— Варить с серой… Чудно. Но гуммиластик у аптекарей найдется. Попробую.

Внезапно он развернулся ко мне, сверля внимательным, цепким взглядом:

— Я даже не буду спрашивать откуда такие познания. Рассуждаешь, будто всю жизнь моего зверя чинил.

Я усмехнулся, покручивая в руках трость. Перед глазами на мгновение всплыл мой гараж. Старые «Жигули», разобранные до винтика, запах дешевого бензина, въевшийся мазут под ногтями и бесконечные споры мужиков о карбюраторах и шаровых опорах. Каждый советский человек был автомехаником поневоле. Хочешь — не хочешь, а надо.

— Жизнь — лучший учитель, Иван Петрович, — ответил я уклончиво. — У меня много… воображения.

Кулибин хмыкнул. Не поверил, конечно, старый лис, но допытываться не стал.

— Темнишь ты, мастер. Ой темнишь. Да мне без разницы, откуда знания. Главное — работает. Искра твоя сработала? Сработала. Значит, и каучук сдюжит.

Он ласково похлопал монстра по раме.

— И еще одно, — я указал тростью на выхлопную трубу. — Грохот. Тебя полиция заберет за нарушение спокойствия, да и сам оглохнешь. Вон, полквартала перебудил.

— Громко, — согласился изобретатель. — Зато слышно издалека. Пусть боятся.

— Бояться не надо. Надо глушить.

Рядом с рецептом резины на стене появился набросок банки.

— Труба входит в емкость. Внутри — перегородки с отверстиями. Газы бьются о стенки, теряют силу, выходят тихими. Глушитель.

— Как в печке дымоход с коленами? — мгновенно ухватил суть Кулибин.

— Именно. И убери бак с трубы, Христа ради. Это опасно. Сделай змеевик.

Мы, два безумца, стояли в темном дворе и обсуждали будущее транспорта, пока весь остальной мир спал при свечах.

— Пойдем в дом, — я поежился от ночной сырости. — Найдем чего-нибудь поесть и чаю выпьем. А то у меня от твоей «науки» в горле першит.

— И то дело, — согласился механик. — А монстра я накрою. Пусть спит.

Он бустро укрыл своего зверя и мы двинулись к дому. Ефимыч проводил нас подозрительным взглядом.

А в моей голове, вытесняя образ монстра на колесах, уже рождалось иное видение. Стремительная, хищная форма, закованная в полированный металл. Машина, созданная восхищать. Машина, достойная Империи. И я точно знал, как перенести ее на бумагу.

В кабинете мы раздули самовар и раздобыли в буфете холодную курицу, перекусили в тишине, давая ушам отдохнуть от адского грохота. Я же мысленно раскручивал появившуюся идею.

Кулибин, раскрасневшийся от горячего чая и триумфа, в изнеможении откинулся в кресле, прикрыв глаза. Я же сидеть не мог. Адреналин, бурлящий в крови, гнал мысли галопом.

Тот монстр в сарае был гениален и безнадежно уродлив. Чтобы эта машина вышла на улицы Петербурга и не была проклята как дьявольская колесница, ей требовалось тело.

Оккупировав стол, я выудил из бювара лист плотной бумаги.

— Что ты там колдуешь? — лениво поинтересовался Кулибин, не разлепляя век.

— Шью костюм твоему зверю. Король не должен разгуливать голым.

Перо нырнуло в чернильницу. В памяти всплыл не утилитарный «Форд» и не штампованный «Мерседес» — безликие жестянки будущего. Я вспомнил образ, увиденный однажды в музее и заставивший меня замереть в благоговении.

«Bugatti Type 57SC Atlantic». Черная жемчужина тридцатых. Капля ртути, застывшая в полете.

Его кузов создавали из магниевого сплава, который невозможно варить, поэтому детали соединяли заклепками. Шов, словно спинной хребет доисторического ящера, шел через весь корпус. Вынужденная мера, превращенная гением Жана Бугатти в высокий стиль.

Идеально. У нас нет сварки. Нет прессов. Зато есть медники, способные выколотить на болванах любую форму. И есть заклепки.

Перо заскользило по бумаге, рождая силуэт.

Длинный, бесконечный капот, скрывающий уродливый цилиндр и бак, напоминал нос быстроходной яхты. Кабина — низкая, покатая, плавно перетекающая в хвост. Капля. Форма, выточенная самим ветром. Крылья — объемные обтекатели, скрывающие колеса, словно напряженные мышцы бегущего хищника.

— Ого… — Кулибин открыл глаза и, подойдя к столу, навис над плечом. — Это что за чудо-юдо рыба?

— Не рыба, Иван. Это ветер в виде металла.

Я провел жирную линию вдоль всего корпуса. Хребет.

— Смотри. Берем два листа меди. Выколачиваем. Складываем края вместе, отгибаем наружу — и проклепываем. Сотни заклепок. Медных, с круглыми, полированными головками. Частый шаг, как жемчужная нить. Это даст жесткость конструкции. И это будет… ювелирно.

— Клепать… — механик задумчиво почесал подбородок. — Дело говоришь. Медники справятся.

Я продолжал набрасывать детали, подходя к машине как ювелир к оправе для редкого камня.

Решетка радиатора. Охлаждение — наша главная боль. Нужен поток. На бумаге возникла высокая, узкая арка в форме подковы, затянутая частой латунной сеткой. Через нее воздух будет бить прямо в ребра перегретого цилиндра.

И, конечно, глаза.

— Ты говорил про свет. Нам нужны прожекторы. Огромные, выпуклые, с линзами Френеля, как у маяка. Внутрь поставим лампу что у меня стоит в лаборатории. Будут пробивать тьму на версту. Кстати, надо будет тебе показать попзжа, Иван Петрович.

Фары вписались в крылья, став частью тела. Следом появились спицованные колеса — много тонких спиц, паутина, дающая легкость и прочность. И дверь — маленькая, овальная, как вход в батискаф.

Рисунок был закончен. На листе, влажно поблескивая тушью, замер медный, клепаный, хищный зверь. Пришелец из другого мира, рожденный технологиями девятнадцатого века. Медь, латунь, кожа, дерево. Только благородные материалы.

Глядя на эскиз, я понимал, что первый блин не будет комом. Мы создадим шедевр. Русский первенец не станет подобием неуклюжей паровой телеги Кюньо. Он будет прекрасен.

— Медь… — прошептал Кулибин, впившись взглядом в рисунок. — Полированная медь. И латунь. И заклепки… Григорий, да это же шкатулка!

— Именно. Шкатулка с секретом. Мы сделаем из нее драгоценность. Такую, чтобы Император захотел прокатиться, а не запретить.

Я отложил ручку. Черные линии маслянисто блестели в свете свечи. На бумаге застыло стремительное, неумолимое движение. Это был портрет зверя, который уже просился наружу, в мир брусчатки и фонарей.

Руки Кулибина, огрубевшие от работы с металлом, дрожали, когда он потянулся к листу. Он взял его бережно, за самые уголки, словно тончайшую сусальную фольгу.

— Дай-ка… — выдохнул он. — Дай погляжу.

Подойдя к окну, за которым царила ночь, он вгляделся в темноту. Двор мастерской тонул во мраке. Луна, пробиваясь сквозь рваные облака, слабо очерчивала силуэт сарая, возле которого остывал наш уродливый, кособокий каркас на трех колесах.

Подняв рисунок, механик прижал его к оконному стеклу. Несколько секунд он двигал лист, щурясь и пытаясь поймать ракурс, пока нарисованная реальность не наложилась на действительность.

И все сложилось.

Чернильные линии идеально легли на темный контур во дворе. Оптика сработала в паре с воображением: грубая деревянная рама растворилась, исчезла в плавных обводах медного кузова, а торчащие рычаги спрятались под хищным, бесконечно длинным капотом. Нелепые тележные колеса превратились в изящные спицованные диски, укрытые под мощными арками на четыре колеса.

Кулибин видел будущее.

Угловатый монстр обрел кожу. Перестал быть набором железок, став единым целым. Медь скрыла уродство механики, оставив чистую мощь. Линия «хребта», проходящая через весь кузов, скрепленная сотнями заклепок, превратила машину в опасное, бронированное существо, готовое к прыжку.

— Господи… — прошептал старик, не отрывая взгляда от стекла. — Ты погляди, Григорий… Он же летит. Стоит, а кажется, что летит.

Он обернулся. В глазах блестели слезы творца, увидевшего свое детище завершенным.

— Ты одел его, мастер. Дал ему тело. Я создал мышцы и кости, а ты подарил кожу и лицо. Теперь это будто… будто живое существо.

Взгляд его снова скользнул по рисунку. По подкове решетки, по огромным глазам-фарам, по стремительному хвосту.

— Красиво. Страшно и красиво.

Осторожно опустив лист на подоконник, Кулибин задумчиво произнес:

— Знаешь, а ведь у него нет имени.

— Имени?

— Ну да. Кораблям дают имена. Пушкам. Лошадям. А это… Как мы назовем нашу самоходную коляску?