Ювелиръ. 1809. Наставник

Глава 9

Сутки пролетели быстро, суетливо и с едким дымком напряжения. Оставив Варвару с Анисьей шуршать шелками и ворковать о глубине декольте для грядущих «смотрин», я, сославшись на неотложную работу, забаррикадировался в своей каморке. Уединение, впрочем, не принесло покоя: настойчивость Воронцова и его туманные намеки на «интересного гостя» заставляли нервничать. Складывалось стойкое ощущение, что нас двигают по доске, даже не удосужившись объяснить правила, роль пешки мне категорически не нравилась.

Я отправился в лаборатории, чтобы немного привести мысли в порядок. Положив на верстак трость, я проверил набалдашник. Пружина боевого клапана ходила туго, форсунка чистая, смазка не загустела. «Выдох» взведен и готов. Пусть лучше эта хитрая механика проржавеет без дела, чем заклинит в ту самую секунду, когда аргументы закончатся.

Вечером особняк княжны Волконской встретил нас специфическим шумом. В отличие от дворцовых приемов, напоминающих акустикой грохот ткацкого цеха в разгар смены, здесь звук вяз в тяжелых портьерах, становясь приглушенным. Публика явно жаждала зрелищ. Прислонившись плечом к прохладному мрамору колонны, я лениво взболтал бордовый напиток в бокале, наблюдая за этим террариумом с безопасного расстояния.

Справа, изображая скучающего светского льва, стоял Воронцов. Впрочем, его расслабленная поза могла обмануть лишь дилетанта. Взгляд Алексея работал как метроном, методично, сектор за сектором, прочесывая залу. Сразу стало ясно, что он здесь отрабатывает смену. В тенях у дальних портьер угадывались силуэты еще пары крепких ребят с неприметными, «стертыми» лицами, слишком уж усердно изучающих лепнину на потолке. Алексей, умница, привел группу силового прикрытия. Варвару уже представили двору и она сияла в самом центре этого водоворота.

Надо отдать ей должное — держалась она великолепно. Простое, безупречно подогнанное по фигуре платье жемчужного цвета превращало ее в островок спокойствия среди бурлящего моря чужого тщеславия. Никаких лишних движений или суеты. Она не пыталась лезть на авансцену, зато само ее присутствие притягивало взгляды, как крупный бриллиант чистой воды притягивает глаза ювелира.

К ней тут же, будто акула почуявшая кровь, подплыла старая графиня Бестужева, ее языка в Петербурге боялись больше холеры. Старуха что-то прошипела, явно рассчитывая на публичное замешательство жертвы, однако ответ Варвары, судя по всему, убийственно вежливый, заставил графиню поперхнуться ядом. Бестужева лишь растерянно моргнула, пытаясь сохранить лицо за кислой улыбкой. Первый раунд остался за ней.

Справилась. Сама. Я с мстительным удовлетворением отметил это, делая глоток. Наша «железная леди» держит удар.

Родня Воронцова, явившаяся всем кагалом, без сомнения, «полюбоваться на позор выскочки», теперь разочарованно сбилась в кучку у камина, недовольно шелестя веерами.

Хрупкую идиллию нарушило резкое движение у парадного входа. Людское море расступилось, образуя коридор для новой фигуры. Проследив за направлением всеобщих взглядов, я выделил генерала в парадном мундире. Желчное морщинистое лицо, плотно сжатые губы и колючий взгляд человека. Личность вошедшего мне была неизвестна, однако спина Воронцова рядом со мной мгновенно окаменела.

Переведя взгляд на Варвару, я понял, что что-то началось.

Она стояла, словно механизм с лопнувшей пружиной. Кровь отлила от лица, превращая его в маску. Так смотрят на восставших мертвецов.

Генерал обнаружил ее почти мгновенно. Прищурившись, он двинулся к ней — медленно, с неотвратимой грацией старого волка, загоняющего лань. Я сделал несколько шагов к Варваре, почти синхронно с Алексеем.

— Кто этот упырь? — едва слышно спросил я, не поворачивая головы.

— Остен-Сакен, — сквозь зубы процедил Алексей, не сводя глаз с приближающегося военного. — Командир покойного мужа Варвары. Редкостная мразь, прости Господи, и дуэлянт. Сейчас под следствием за растрату.

Воронцов дернулся было вперед, намереваясь перехватить угрозу, но я удержал его, придерживая за предплечье.

Только не сейчас. Шпаги, перчатки, оскорбленная честь… Этот великосветский детский сад с боевым оружием только и ждет повода.

Генерал тем временем приблизился к Варваре. Его поклон был шедевром оскорбительной вежливости.

— Варвара Павловна, — голос звучал безэмоционально, в каждой интонации сквозила издевка. — Какая… занимательная встреча. Поразительно, до чего же судьба бывает благосклонна к некоторым особам.

Он демонстративно обвел зал хозяйским взглядом, привлекая внимание зевак.

— Помнится, в нашу последнюю встречу вы, заливаясь слезами, умоляли меня о вдовьей пенсии сверх казенного лимита… Кажется, место гувернантки тогда было пределом ваших мечтаний? А нынче — глядите-ка, супруга одного из достойнейших офицеров Империи. Воистину, пути Господни — темный лес.

А он оказывается тварь. Вместо прямой брани он выбрал более изощренное оружие. Он публично макал ее лицом в прошлое, в нищету, в унижение, выставляя бесправной попрошайкой, которой просто повезло запрыгнуть в нужную постель.

Варвара стояла неподвижно, но я ее хорошо знал, видел какая буря у нее внутри. Она держалась из последних сил, хотя влажный блеск в глазах говорил, что броня вот-вот треснет.

Терпение Воронцова лопнуло. Он рванул вперед, сбрасывая мою руку. Лицо его побелело от ярости. Еще секунда — и в воздухе повиснет слово «подлец», за которым неизбежно последует вызов. Скандал, которого так жадно ждали все эти напудренные стервятники, был готов сдетонировать. Я перехватил трость поудобнее. Кажется, саламандре все-таки придется выдохнуть.

Воронцов, уже набравший в грудь воздуха для рокового вызова, замер на полушаге, когда я его обогнал и чуть оттеснил. Он даже опешил от моей наглости.

Сталь здесь была бессильна, ситуация требовала иного. И я отлично знал, куда нанести удар, чтобы пробить эту броню чванства.

Выступив из тени Алексея, я обозначил поклон — ровно настолько глубокий, чтобы формально соблюсти этикет, но при этом ясно выразить, чего стоит этот этикет на самом деле.

— Ваше превосходительство.

Генерал медленно повернул голову. В его мутном взгляде читалось брезгливое удивление: мебель заговорила? Или это лакей посмел перебить господ?

Игнорируя его немой вопрос, я развернулся к Варваре. На моем лице поселилась маска деловой озабоченности, совершенно неуместная в бальной зале.

— Варвара Павловна, нижайше прошу простить, что вторгаюсь в вашу светскую беседу, однако дело не терпит. Вспомнил, что на днях прибыл курьер от англичан. Ответ положительный.

Мой голос звучал как скрежет металла по стеклу. Ближайшие гости, уже предвкушавшие дуэль и кровь, разочарованно вытянули шеи.

— Партнеры из Бирмингема готовы отгрузить три гранильных станка улучшенной системы. Эксклюзивный заказ. Но цена… — я сокрушенно покачал головой, делая паузу. — Англичане выставили совершенно грабительский счет. Шестьдесят тысяч рублей золотом за партию. Как управляющий партнер, примите решение: мы рискуем такой суммой сейчас или ждем осенней навигации, когда упадет стоимость фрахта?

Я заметил, как судорожно дернулся кадык на жилистой шее генерала. Шестьдесят тысяч. Колоссальные деньги. Сумма, за которую этот старый служака, вероятно, продал бы фамильный склеп вместе с предками, даже не торгуясь.

Взгляд Варвары метнулся ко мне. Секундное замешательство и она мгновенно поймала подачу. Куда только делась дрожащая жертва, готовая разрыдаться от унижения? Осанка выпрямилась, подбородок взлетел вверх, плечи расправились, сбрасывая груз прошлого. Передо мной стоял руководитель процветающего предприятия.

— Риск оправдан, Григорий Пантелеич, — отчеканила она, в голосе прорезались жесткие нотки, которыми она строила нерадивых поставщиков. — Время стоит дороже золота. Пока мы будем ждать осени и экономить, заказ уйдет конкурентам. Берем оборудование сейчас, невзирая на переплату. Расходы перекроем первым же платежом по контракту.

Генерал Остен-Сакен, невольно ставший свидетелем этого «производственного совещания», выглядел так, словно его контузило. Его тонкая, ядовитая игра была грубо растоптана тяжелым сапогом коммерции. Он открыл рот, закрыл, и краска стыда пятнами пошла по его сморщенному лицу.

— Помилуйте, — наконец выдавил он, пытаясь вернуть утраченные позиции, хотя голос явно дал петуха. — С каких это пор благородные дамы в России разбираются во фрахте лучше, чем в фасонах шляпок? Неужели нужда настолько прижала вас, Варвара Павловна, что приходится марать белые ручки о торгашество?

Вот он, заусенец, за который нужно дернуть. Мой выход. Сам напросился, хотя и не совсем красиво с моей стороны.

— Ваше превосходительство, полагаю, вы судите о чужих нуждах, опираясь на… собственный, кхм, стесненный опыт, — я повернулся к нему всем корпусом, стирая с лица дежурную улыбку. Мой оценивающий взгляд бесцеремонно прошелся по его мундиру, отмечая потертые манжеты и заштопанный воротник, которые не могли скрыть даже сияющие награды. — Варвара Павловна управляет капиталом, оборот которого вызвал бы зависть у половины банкирских домов Невского проспекта. Ее деловая хватка — фундамент нашего общего процветания. И, признаться, я доверяю ее финансовому чутью больше, чем мнению иного генерала в вопросах… скажем так, армейской кассы и дисциплины.

Намек на его следствие, спасибо Алексею Кирилловичу, будто прибил старика. Где-то справа отчетливое «хм» выдало кого-то из осведомленных штабных. Генерал окаменел. Атака захлебнулась. Он планировал унизить слабую женщину, а налетел на монолитный фасад богатого влиятельного клана. Продолжать перепалку означало публично вывернуть карманы и выставить собственную нищету на всеобщее обозрение.

— Любопытные… нравы нынче пошли, — бросил он.

Резко развернувшись через левое плечо, Остен-Сакен зашагал прочь, стараясь не встречаться глазами с окружающими, которые теперь смотрели на него не с почтением, а с ехидным любопытством.

А ведь он мог мне насолить. Не на дуэль вызвал бы, конечно, но все же. В любом случае, какая-никакая слава обо мне уже ходит, раз целый генерал, пусть и мерзкий казнокрад, не рискнул связываться со мной.

Варвара шумно выдохнула, словно выпустила пар из перегретого котла. Воронцов подошел к ней, молча сжав её пальцы в своей руке. Я же салютовал ей бокалом.

— Блестящая партия, партнер. Вы держали оборону, как ветеран гвардии.

Первые аккорды музыки сняли напряжение, висевшее над нашей группой. Гости, потеряв интерес к несостоявшейся драме, потянулись в центр зала. Сделав глоток, я почувствовал, как адреналин медленно уходит, возвращая способность хладнокровно анализировать обстановку. И тут мой взгляд зацепился за фигуру у противоположной стены.

Он ничем не выделялся из пестрой толпы, и именно это настораживало. Молодой человек, одетый с подчеркнутой, строгой элегантностью — ничего лишнего, но каждая деталь костюма стоила целое состояние. Он вел неспешную беседу с пожилым графом Строгановым, однако поза его выдавала неестественную легкость. Так стоит фехтовальщик перед выпадом, так балансирует канатоходец. В этом зале, наполненном грубой и кичливой роскошью, он казался инородным элементом. Редкой птицей, залетевшей в курятник, или, скорее, лисой, прикидывающей, с кого начать трапезу.

Воронцов, проследив траекторию моего взгляда, чуть наклонился к моему уху.

— Шарль де Флао, — шепнул он, не меняя скучающего выражения лица. — Официально — прикомандирован к посольству. Неофициально — очень любознательный человек, говорят внебрачный сын Талейрана.

Словно почувствовав, что попал в фокус внимания, француз поднял глаза. Легкая, почти мальчишеская улыбка тронула его губы. Он мягко кивнул Строганову, откланялся и двинулся через весь зал.

Его маршрут был просчитываемым. Он шел не к Воронцову, даже не смотрел на красавицу Варвару.

Целью был я.

Вечер переходил в фазу активных боевых действий.

С каждым его шагом пространство вокруг нас словно сжималось, вытесняя кислород. Гости расступались перед ним инстинктивно, как пехота перед атакующей кавалерией, и он скользил по этому живому коридору с улыбкой человека, привыкшего брать все, на что упадет взгляд. Остановившись в паре шагов, граф обозначил поклон. До меня долетел тонкий аромат дорогого одеколона.

— Мэтр Саламандра, — русский язык в его исполнении звучал безупречно, а легкий акцент добавлял речи мелодичности. — Наконец-то имею честь лицезреть вас воочию. Поверьте, весь Париж гудит о ваших работах. Ваше «Зеркало Судьбы» произвело настоящий фурор в Тюильри. Сама Императрица Жозефина не выпускает его из рук. Вы — гений.

Голос его звенел, намеренно привлекая внимание окружающих. Это была публичная декларация, эдакий политический жест. Краем глаза я заметил, как побледнела наша хозяйка, княжна Волконская: ее уютный салон изящной словесности превращался в арену дипломатической схватки. Воронцов напрягся.

— Вы слишком добры к моим скромным умениям, граф, — ответил я, не меняя расслабленной позы. — Я всего лишь ремесленник, работающий с металлом и камнем.

— Скромным? — де Флао рассмеялся, — О, нет, мэтр. Скромность — удел бездарностей. Гений обязан быть дерзким. И, признаться, я решительно не понимаю, что человек вашего масштаба делает в этой… — он обвел зал широким, театральным жестом, — в этой снежной пустыне.

Он наклонил голову, понижая тон голоса до шепота. При этом рассчитал так, чтобы его слышали все в радиусе пяти метров.

Шпарит по методичке Коленкура. Никакой импровизации, четкая инструкция по вербовке. Прощупывают лояльность. Главное сейчас — не фонить эмоциями. Скука. Вот моя маска. Скука и легкое, едва заметное презрение. Не переборщить бы.

— В Париже вас носили бы на руках, — продолжал искушать змей. — Император Наполеон ценит таланты выше, чем замшелые древние титулы. Он собирает вокруг себя лучших, создавая новую элиту Европы. Там — жизнь, мэтр. Там — будущее. А здесь… здесь гений вынужден доказывать свое право на существование завистливым вельможам, у коих единственная заслуга — знатное происхождение. Разве я не прав?

Наживка была жирной и, надо признать, хорошо поданной. Он ожидал, что я, уязвленный недавней стычкой с генералом, с радостью заглотну крючок. Рядом Варвара предостерегающе поджала губы, а Воронцов окончательно застыл изваянием.

— Вы ошибаетесь в терминах, граф, — произнес я, глядя чуть выше переносицы собеседника. — Пустыня только кажется безжизненной непосвященному. Но именно в таких условиях порой вызревают самые крепкие и… необычные цветы. Мне здесь, как бы это сказать… любопытно.

Де Флао не сбавил темпа, лишь сменил вектор атаки.

— Любопытно? Что ж, до нас доходили слухи, что ваши интересы простираются немного дальше ювелирного стола. Говорят, вы творите чудеса не только с бриллиантами, но и с закаленной сталью.

Взгляд его оставался невинным, но невысказанный вопрос пытался спровоцировать меня на хвастовство, на одно неосторожное слово.

— Граф, вы, должно быть, путаете меня с кем-то, — я позволил себе легкую, снисходительную усмешку. — Мое ремесло — красота. Хотя… — я выдержал паузу, наблюдая за его зрачками. — Порой самая красивая вещь, попав в умелые руки, может оказаться и самым грозным оружием. Не находите?

Он прищурился, пытаясь разгадать мою загадку, но ответить не успел.

Светскую пикировку прервал шум, волной прокатившийся от дверей. Разговоры оборвались. Людское море снова расступилось, но на этот раз не с подобострастием, а с боязливым почтением, образуя широкий проход.

В проеме дверей стоял Михаил Михайлович Сперанский.

Появление Государственного секретаря в подобном месте тянуло на полноценную сенсацию — всем было известно, что он презирает праздность салонов. Одинокая, затянутая в строгий черный фрак фигура была подчеркнуто чужеродной, аскетичной кляксой на фоне буйства шелков и бриллиантов. Княжна Волконская дернулась навстречу, но он остановил ее коротким жестом. Никаких реверансов. Он шел прямо к нам.

Улыбка графа де Флао превратилась в гипсовую маску. Он был слишком умен, чтобы не понять: игра окончена.

Сперанский остановился рядом. Его немигающий взгляд уперся в меня.

— Григорий Пантелеич, — голос, лишенный всяких интонаций. — Прошу прощения, что отрываю от… приятной беседы.

Он говорил о соборе, о свете, о Государе. Но каждое его слово, каждое ударение было адресовано де Флао. Это была демонстрация.

Я поймал себя на мысли, что точно так же я повел себя с генералом Остен-Сакеном. Чувствуя себя «Варварой», я еле сдержал смешок.

Одной фразой Сперанский переписал мой статус в глазах всего высшего света. Я стал фигурой, находящейся под прямым патронажем Короны.

Граф де Флао все понял. Его лицо стало непроницаемым, вернув светский лоск.

— Что ж, мэтр, — он отвесил легкий, почти небрежный поклон, в котором, сквозило уважение к силе. — Вижу, вы заняты делами более высокими, нежели салонная болтовня. Не смею мешать. Был рад знакомству.

Развернувшись на каблуках, он так же легко, как и появился, растворился в толпе. Капкан захлопнулся, но моя нога в него не попала.

— Поздравляю. — Голос Сперанского вернул меня в разговор. — Вы заставили француза изрядно попотеть. Признаться, я уже готовил, скажем так, группу поддержки, чтобы отбивать вас от его назойливых комплиментов. Граф де Флао — бриллиант в коллекции людей Фуше, и мы прекрасно знали, что его цель — вы. Требовалось спровоцировать его, заставить раскрыться.

Взгляд Государственного секретаря оставался прямым, без малейшей тени извинения. В его системе координат, где управляли империями, люди делились исключительно на фигуры и пешки, а моральные терзания считались ненужным балластом. Внутри у меня вскипел сложный коктейль: холодная злость — никто не любит, когда его используют втемную, как болванчика, — и облегчение.

— Смею заметить, все сложилось удачно, — вмешался Воронцов, прерывая паузу. — Теперь у «людей государевых» появился весомый повод присмотреться к этому парижскому денди. Весь двор подтвердит интерес французов к Саламандре.

— Именно, — кивнул Сперанский, наконец переводя внимание с общей картины на детали. В его водянистых глазах мелькнуло что-то напоминающее уважение. — Вы, Григорий Пантелеич, переиграли профессионала на его поле. Блестяще. Однако, смею вас заверить, я прибыл сюда не только ради этого спектакля.

Тон его мгновенно изменился.

— Есть дело. Точнее, пока лишь мысль, сырая идея. Я не смею требовать, прекрасно зная вашу загрузку с проектами Лавры и капризами Двора, но прошу… подумайте на досуге.

Заложив руки за спину, Михаил Михайлович приглашающее указал в сторону окна, куда мы и направились в сопровождении Воронцова.

— Обесценивание, Григорий Пантелеич, не ассигнаций, но чести. Государственные награды обесценились до уровня ярмарочной бижутерии. Ордена нынче раздают за что угодно, кроме подвига. Солдат, харкающий кровью, получает в лучшем случае доброе слово. Эта диспропорция разъедает дух армии, как ржавчина — дешевое железо.

Сперанский резко посмотрел на меня и я ощутил на себе его острый взгляд.

— Мне нужен новый знак отличия. Принципиально новый. Не орден со степенями и бантами, может, медаль. Такая вещь, которую невозможно купить и выпросить. Только заслужить. За особые обстоятельства.

Я невольно напрягся, перехватив трость поудобнее. Формулировка «особые обстоятельства» в устах такого человека могла означать что угодно — от дворцового переворота до новой войны.

— Какого рода обстоятельства, Михаил Михайлович?

Уголки губ Сперанского дрогнули в едва заметной улыбке.

— Тех, о которых пока не принято говорить вслух. Скажем так: совсем скоро у Империи появится повод для радости. И, следовательно, возникнет необходимость наградить тех, кто эту радость выковал своим мечом. Но награда должна быть готова заранее. И она должна быть… уникальной.

Он замолчал. Мой мозг заработал в форсированном режиме, сопоставляя факты. Я не имел допуска к секретным папкам Генштаба, правда слухи — вещь упрямая, да и историческое образование из моего «будущего» никто не отменял. Война со шведами затягивается. Барклай-де-Толли и Багратион готовят решающие удары.

Лето 1809 года. Кажется, в это время к империи присоединили Финляндию. Неужели?

Вот оно что.

Этот сухарь в черном фраке заказывает медали за победу, которая еще не объявлена. За территорию, которая де-юре нам еще не принадлежит. Это была государственная тайна высшего уровня, и он, не моргнув глазом, «посвящал» меня в святая святых.

— Я понимаю, — тихо произнес я тихо.

— Да? — Он прищурился, а потом удовлетворенно кивнул. — Мне нужна идея, философия победы, отлитая в металле. Чтобы каждый солдат, получивший ее, знал: он держит в руках подлинное сокровище, обеспеченное честью Империи, а не поделку.

Мне предлагали задачу высшего порядка. Стать архитектором нового символа воинской славы России.

— Это… чудовищно сложная задача, Михаил Михайлович. Технологически мы к такому не готовы.

— Я знаю. Именно поэтому я приехал к вам, а не на Монетный двор. Подумайте. Мне не нужны сейчас эскизы или чертежи. Найдите способ вплавить в этот маленький кружок металла саму суть славы. Чтобы, глядя на нее, каждый — от генерала до рядового — понимал цену пролитой крови.

Я смотрел на него, и привычный цинизм отступал перед масштабом вызова.

— Григорий Пантелеич, через неделю жду вас у себя, — бросил Сперанский и, не прощаясь, стремительно покинул салон, оставив после себя ощущение сквозняка.

Воронцов подошел ближе, хлопнув меня по плечу, возвращая меня в реальность.

— Ну что, друг, — усмехнулся он. — Похоже, тебе только что предложили невыполнимый заказ. Потянешь?

Я смотрел вслед удаляющемуся Сперанскому, задумчиво поглаживая саламандру на трости. Мне предложили стать главным геральдмейстером грядущей победы.

От таких вызовов не отказываются.