Ювелиръ. 1809. Наставник

Глава 17

Хмурое, набрякшее влагой небо нависло над Петербургом, грозя очередным ливнем. Уличная сырость пропитала кабинет государственного секретаря и осела липкой испариной на позолоте мебели и книжных корешках. Даже догорающие в мраморном камине березовые поленья не давали тепла, источая горький дух остывающей золы.

Стоя у высокого окна и заложив руки за спину, Михаил Михайлович Сперанский напоминал силуэт, вырезанный из пергамента: аскетичная фигура, строгий черный фрак, ни одной лишней детали. Его взгляд, минуя мокрую площадь, был обращен внутрь, в невидимый механизм государственных интриг. Вчера ночью одна из ключевых шестеренок этого механизма едва не разлетелась вдребезги, угрожая заклинить всю машину реформ.

Перед ним, вытянувшись во фрунт, стояли двое.

Алексей Воронцов держал спину, как на параде, однако гуляющие желваки выдавали предельное напряжение.

Рядом нависал граф Федор Толстой. Если Воронцов звенел натянутой струной, то Толстой походил на заткнутый пробкой вулкан. Огромный, широкоплечий, он пружинил, рискуя разорвать мундир по швам собственной яростью. Привыкшее к ветрам лицо пошло багровыми пятнами, на скулах перекатывались желваки. Для него, потомственного графа, боевого офицера и бретера, прошедшего огонь и воду, стоять здесь в позе нашкодившего гимназиста, ожидая выволочки от поповича-выскочки, было изощренной пыткой. Гордыня требовала разнести кабинет в щепки, правда железная дисциплина и осознание масштаба катастрофы пригвождали к паркету. Хотя толика уважения к нему у Толстого имелась. Все этот Саламандра виноват, из-за него Толстой по-другому смотрел на многие вещи.

Сперанский медленно отвернувшись от окна, вонзил бесцветные глаза в офицеров.

— Господа, — тихий, шелестящий голос давил. — Доложено: вчера вечером государственную ценность едва не похитили из собственного дома. Вы двое — взяли на себя обязательства по его безопасности. Вам даны полномочия. Вы отвечали головой. Объяснитесь.

Воронцов прочистил горло. На сером от бессонницы лице проступило недовольство.

— Михаил Михайлович, согласно вашему распоряжению, моя зона ответственности — дом на Невском, — отрапортовал он. — Я стянул в город лучших людей. Усадьба считалась глубоким резервом, тылом.

— Тылом? — Сперанский чуть приподнял бровь, вложив в этот жест удивление. — Любопытная трактовка, Алексей Кириллович. Судя по сведениям, в вашем «тылу» вчера было жарче, чем под Аустерлицем. Граф?

Внимание секретаря переключилось на Толстого.

Федор Иванович тяжело переступил с ноги на ногу, заставив паркет жалобно скрипнуть, и шумно втянул воздух раздутыми ноздрями. Сдерживаться сил не оставалось.

— У меня было двадцать человек, Михаил Михайлович, — слова вылетали сквозь стиснутые зубы. — Двадцать душ! На версту леса, овраги и реки! Половина — необстрелянные юнцы, другая — старики!

Резко повернув голову, он метнул недовольный взгляд в сторону Воронцова.

— Алексей Кириллович выгреб всех опытных ищеек, кто способен читать следы и держать нож! Мне оставил пушечное мясо. Сторожей для огородов! Чем я должен прикрывать мастера против душегубов? Молитвами⁈ Или разорваться на двадцать частей⁈

— Моя задача — отводить угрозу в столице, а не гоняться за лесными призраками! — вспыхнул Воронцов, теряя хладнокровие. — Ослабь я наблюдение в городе, ударь они здесь — вы бы сейчас обвиняли меня в глупости!

— Пока вы стерегли пустые стены и пили кофий, моих людей резали, как баранов! — нахмурился Толстой, поглядывая на напарника. Рука его дернулась в поисках чего-то тяжелого.

— Довольно!

Голос Сперанского не повысился ни на тон, лишь температура в комнате, казалось, упала ниже нуля. Ссора захлебнулась мгновенно. Офицеры замерли.

Пройдя к столу, Сперанский опустился в кресло и сцепил тонкие пальцы в замок.

— Оправдания — удел проигравших. А вы оба проиграли. Вам дьявольски повезло, что Саламандра оказался не так прост и предъявил свои… аргументы. Федор Иванович, жду подробностей. Без эмоций.

Толстой тяжело выдохнул. Гнев, бурливший секунду назад, ушел, словно воздух из пробитого меха. Пришло время правды.

— Виноват, Михаил Михайлович.

Он поднял голову, встречая взгляд Сперанского. Спесь и вызов сменились на боль командира, потерявшего солдат.

— Активность я замечал. Последние два дня. Тени в подлеске, сломанные ветки, следы у дальнего ручья… — Голос стал тише. — Решил — местное ворье. Не стал поднимать шум, слать гонцов, просить помощи. Думал: справлюсь. Устрою охоту, поймаю за ухо, выпорю… Гордыня заела. Хотел доказать, что граф Толстой и один в поле воин. Ошибся. Не браконьеры это были.

Кадык на мощной шее дернулся.

— Четверо моих убиты.

Воронцов бросил на товарища испуганный взгляд. Он не знал об этом, был занят иными проблемами. Сперанский превратился в слух.

— На двух дальних вышках. Сняли тихо, ножами, еще до атаки. Грамотно, никто и вскрикнуть не успел. Двое ветеранов и двое мальчишек-новобранцев, деревенские… Поставил их в пары, чтобы старики молодых поучили… — Голос графа стал вовсе мрачным. — Один, Колька, рыжий… вчера письмо матери диктовал, сам-то неграмотный. Просил с оказией отправить. Так в кармане и лежит… Не успел.

Огромный, несокрушимый Толстой, покрытый татуировками и шрамами, выглядел человеком, на которого навалился небесный свод.

— Даже тревогу поднять не успели. Им перерезали глотки. Не уберег.

Он замолчал. Больше, чем признание ошибки перед начальством, это походило на исповедь.

Воцарилась тишина. Петербургская непогода методично смывала с города остатки ночного покоя. Сперанский позволил себе секундную слабость: плечи поникли, в уголках глаз проступила паутина глубоких морщин — печать запредельной усталости. Но уже через мгновение спина выпрямилась, а взгляд вновь стал сухим и колючим.

— Вашу вину, Федор Иванович, взвесим позже, — бросил он, не глядя на графа, сверля взглядом массивный письменный стол. — Мертвых не поднять, живые требуют действий. Вы взяли пленного. Что с ним?

Воронцов извлек из сюртука сложенный вчетверо лист — эдакий мятый черновик, запятнанный бурым: то ли грязью, то ли запекшейся кровью. Бумага еще хранила тяжелый дух подвала.

— Допрашивали всю ночь, — подал голос Воронцов. — Пленник оказался крепким, из породы «варнаков». Прошел сибирские рудники. На левом плече клеймо «В. О. Р.». Зовут Гришкой Рябым. Два года назад ушел в бега с Нерчинских заводов, промышлял разбоем, пока не осел здесь.

Сперанский протянул руку. Тонкие, ухоженные пальцы брезгливо перехватили грязный лист, но глаза уже впились в строчки.

— Кто нанял? — спросил он, не отрываясь от чтения.

— Имени не знает, — Воронцов отрицательно качнул головой. — Не врет. Таких нанимают через десятые руки, в темных углах Сенной или портовых кабаках. Но посредник был не из местных душегубов. Рябой божится: человек «приличный», в дорогом немецком платье. Говорил гладко, но с волжским оканьем.

— Волжским? — Сперанский вскинул глаза.

— Или уральским, — мрачно вставил Толстой. — Говор там схожий, тяжелый. Важнее другое — мошна. Платили золотом. Полновесным. По тысяче на брата.

Сняв очки, госсекретарь принялся протирать их платком. Медленные, размеренные, движения были пугающе спокойными.

— Тысяча рядовому ножу, — проговорил он тихо. — За ночной налет. За эти деньги можно нанять эскадрон и сжечь уездный город. Плативший не считал денег, но панически боялся неудачи. Цель?

— Двойная, — Воронцов нахмурился. — Первое: взять мастера Саламандру живым. В мешок и вывезти за заставу. Второе, оговоренное особо: зачистить «каменный мешок». Лабораторию, инструменты, а главное — бумаги. Приказ — жечь дотла. При невозможности захвата — кончать мастера на месте.

— Значит, их интересовал и ювелир, и его знания, — резюмировал Сперанский, водружая очки на нос. — И его молчание.

— Есть кое-что похуже, — добавил Воронцов. — Рябой проболтался. Перед делом атаман их ватаги бахвалился. Сказал: «Дело верное, „государев глаз“ ослепнуть должен».

— «Государев глаз»?

— Слово в слово.

В кабинете снова стал слышен только стук дождя. Сперанский задумался. Безупречный план, сложнейшая комбинация, известная трем людям в Империи, оказалась секретом полишинеля для банды каторжников.

— Откуда? — прошелестел он. — Невозможно.

Воронцов сглотнул вязкий ком.

— Недавно в поместье прибыл прапорщик Ильина. Фельдъегерь с пакетом от Ермолова к Саламандре.

— Помню, читал доклад, — отметил Сперанский.

— Исполнительный юноша, — дал свою оценку Толстой.

— Мы нашли его, — голос Воронцова дрогнул. — Ночью. По сведениям пленных варнаков. На тракте, в тридцати верстах. Лошадь пристрелена. Сам он…

Офицер запнулся, подбирая слова.

— Он жив, но это чудо. Его долго пытали, со знанием. Жгли, ломали пальцы. Причем там же, на тракте, закрыв ему рот кляпом. Но прежде чем забрать бумаги, из парня вытянули всё. Он держался, сколько позволяла плоть, но человеческие силы не бесконечны.

Толстой с шумом выдохнул.

— Ироды, — прорычал он. — Как скот на бойне.

Сперанский медленно опустился в кресло.

— Ильин вез инструкции для Ермолова, — произнес он, рассуждая вслух. — Письмо перехватили. Вскрыли. Поняли, кто снабжает Ермолова сведениями, и решили ударить.

Он поднял тяжелый взгляд на помощников.

— Вы понимаете, что это значит?

Офицеры молчали.

— Это значит, — голос Сперанского стал жестким, — что против нас — организация. Со своими лазутчиками, палачами и курьерами. Они не боящатся резать государевых людей под стенами столицы.

Сперанский снова встал. Он подошел к окну, предоставив офицерам созерцать свою спину. За стеклом дождь размывал площадь в серое, дрожащее пятно.

В голове выстраивалась единая картина. Тайная аудиенция Саламандры, скрытая от канцелярии. Внезапный отъезд Ермолова под легендой инспекции войск… Горечь от того, что Государь соизволил открыть карты только сегодня утром, его удушала.

«Александр Павлович… — губы Сперанского тронула грустная усмешка. — Решили поиграть в справедливого калифа, в обход собственных министров. Романтично. Вот только в политике за романтизм платят кровью».

Впрочем, обсуждать промахи помазанника Божия с подчиненными было не в правилах статс-секретаря.

Резко развернувшись, он явил офицерам лицо, лишенное всяких эмоций.

— Туман рассеивается, господа. Налет на усадьбу — не разбой.

Вернувшись к столу, он подхватил протокол допроса, словно взвешивая его в руке.

— Проследим логику противника. Перехват Ильина. Получение имени — Саламандра. Мгновенный штурм. Заметьте: ни попыток подкупа, ни писем с угрозами. Сразу на уничтожение. Вывод один. Враг знает, что доклад мастера раскроет их, и панически боится этого.

Лист спланировал обратно на столешницу.

— Но тревожит другое. Скорость. Ильин выехал тайно, маршрут знали единицы. Чтобы выставить засаду на тракте, нужно точное время.

Взгляд госсекретаря скользнул по лицам подчиненных.

— Кто владел этими сведениями? Уральские заводчики? Исключено. Пока депеша дойдет до Екатеринбурга, пока вернется приказ с наемниками — пройдут месяцы. Здесь же реакция была скорой.

— Вы хотите сказать… — начал Воронцов, бледнея.

— Я хочу сказать, Алексей Кириллович, что ставка врага не на Урале. Она здесь. В Санкт-Петербурге.

Подойдя к карте Империи, Сперанский коснулся пальцем столицы.

— Мы искали казнокрадство на заводах, боролись с вороватыми приказчиками. Ошибка. Мы задели интересы фигуры, сидящей выше. Того, кто имеет доступ к графику фельдъегерской службы. Того, кто способен, не выходя из кабинета на Английской набережной или Миллионной, нанять дюжину головорезов и расплатиться золотом.

В глазах Толстого вспыхнуло понимание.

— Предатель в штабе?

— И он сейчас напуган.

Сперанский повернулся к офицерам.

— Доклад Саламандры содержит факты, способные отправить на плаху людей с очень громкими фамилиями. Потому они и пошли на это. Иного вывода я сделать не могу. Атака на человека под личным покровительством Двора — это акт отчаяния.

Пальцы сплелись в замок.

— Надо менять стратегию. Ревизия на местах становится бессмысленной и смертельно опасной. Ермолов на Урале — мишень. Если они решились на бой в пригороде столицы, то в тайге с генералом может случиться что угодно.

Придвинув чистый лист, он взял авторучку, которую поставляли во все учреждения столицы по государеву указу.

— Ермолова нужно возвращать. Я сегодня же подам прошение Государю о его отзыве для «срочного доклада». Здесь он будет под присмотром, а его показания нам понадобятся для суда. Искать будем не руду, а тех, кто превращает ее в золото здесь. Будем искать связи. Деньги всегда оставляют след.

Он поднял тяжелый взгляд на офицеров.

— Что до мастера Саламандры… Теперь он — единственный, кто может помочь обнаружить схемы хищений. Пока он дышит, наши противники не знают сна.

— Они вернутся, — мрачно констатировал Толстой.

— Несомненно. И в следующий раз действовать будут тоньше. Ножи и каторжники — грубый инструмент. Ждите яда, «несчастного случая», пожара.

Сперанский тяжело вдохнул.

— Федор Иванович, ваша «крепость» не смогла пройти испытание боем. Сделайте усадьбу неприступной. Абсолютно. Прятать мастера в каземат нельзя — пойдут слухи. Он должен быть на виду, работать. Но подобраться к нему должно быть сложнее, чем к пороховому погребу в Петропавловке.

— Нужны люди, — отрезал Толстой. — Мои ребята храбрые, но их мало. Периметр огромный.

— О финансах я позабочусь, — кивнул Сперанский. — Нанимайте, стройте, укрепляйте. Воронцов, с вас — усиление в городе. Любой, кто косо посмотрит в сторону ювелирного дома, должен быть известен и обнаружен.

Он снова повернулся к окну, вглядываясь в мокрый, враждебный город.

— Мы превратим Саламандру в наживку, которую невозможно проглотить. Пусть ломают об него зубы. Пока они заняты им, мы найдем зачинщика всей этой драки. И когда найдем…

Фраза повисла в воздухе, но тон не сулил ничего хорошего.

— Алексей Кириллович, город — ваша стихия. Петербург огромен, но слухи здесь бегут быстрее огня по сухой траве. Сделайте так, чтобы этот город стал для врага прозрачным.

Воронцов согласно наклонил голову.

— Мне нужны имена. Любое новое лицо в игорных домах, любой крупный вексель, обменянный на золото в меняльных лавках. Кто-то оплачивает эту войну, и платит щедро.

Воронцов вытянулся.

— Будет исполнено.

— Не ждите ошибки — провоцируйте ее, — заметил Сперанский. — Заставьте их дергаться. Усильте наблюдение за домом Саламандры на Невском.

Кивнув Воронцову, он медленно развернулся к графу Толстому.

— Федор Иванович, — тон Сперанского стал сугубо деловым. — Нанимайте лучших, вооружайте, как сочтете нужным. Превратите усадьбу в крепость. — Сперанский вдруг улыбнулся. — Я готов передать в ваше полное, безраздельное распоряжение двух человек. Формально они числятся по моему ведомству, но… их статус весьма специфичен.

Толстой скептически хмыкнул.

— Уж не стряпчих ли вы мне сватаете, Михаил Михайлович? Что я буду делать с вашими чернильными душами в лесу? Мне нужны бойцы.

— Эти двое, граф, — Сперанского улыбнулся еще шире, — стоят целого полка.

— И кто же эти герои? — съязвил Толстой.

Сперанский глядел Толстому прямо в глаза, он негромко произнес две фамилии.

Скептическая ухмылка сползла с лица графа мгновенно. Глаза округлились. Толстой уставился на Сперанского с таким видом, словно тот предложил ему корону империи Великих Моголов.

— Вы… серьезно? — хрип, вырвавшийся из груди, был напичкан недоверием.

Лицо Толстого медленно менялось. Изумление сменялось восторгом. Так мог бы улыбаться старый пират, которому вернули любимый абордажный топор. Шумно втянув воздух и расправив плечи, он, казалось, стал еще шире.

— Михаил Михайлович… — выдохнул он, сверкая бешеными искрами глаз. — Да вы… Да с такими… Господи, да с ними я хоть к черту в пасть влезу и зубы ему пересчитаю!

Резко обернувшись, он нашел взглядом Воронцова, ища свидетеля своего триумфа.

Алексей Кириллович выглядел ошеломленным не меньше графа. На его лице явно поселилась белая зависть профессионала, понимающего истинную цену такого «ресурса».