Ювелиръ. 1809. Наставник

Глава 3

Кулибин вглядывался в темноту двора, где в недрах покосившегося сарая остывал наш медный зверь. Глубокое кресло, в которое я уместился, понемногу вытягивало из тела напряжение.

— Есть над чем ломать голову? — отозвался я, поглаживая голову саламандры на трости. — Эта штука рычит, коптит небо и распугивает всех окрестных псов. «Змей Горыныч» подойдет идеально. Или, скажем, «Адская жаровня».

Иван Петрович обернулся. На лице его читалась оскорбленная добродетель.

— Злой ты, Григорий. В эту машину вложена душа, ты же говоришь об аде. Имя обязано звучать гордо.

Заложив руки за спину, механик принялся мерять шагами кабинет.

— Посетила меня мысль… Ученые мужи часто называют открытия в честь создателей.

Он замер напротив, набрал воздуха в грудь и торжественно провозгласил:

— «Кулибин-Саламандра».

Чай едва не пошел мне носом.

— Помилуй, Иван Петрович! Пока выговоришь такую конструкцию — язык узлом завяжется. К тому же, моя роль тут скромная: железо твое, я лишь картинку набросал.

— Картинку? — фыркнул он, вздернув брови. — Без твоего эскиза вышел бы очередной огородный монстр. Да и еще заслуга — внешний вид, порода. Моя — пламенное сердце. Мы словно родители: отец и мать.

Я рассмеялся, отставляя чашку.

— Интересно. Стесняюсь спросить, кому из нас отведена роль матери?

Кулибин, оценив подначку, криво ухмыльнулся в бороду.

— Учитывая, кто больше возился с маслом и шестеренками, рожал в муках именно я. Тебе же досталась роль отца: заглянул в люльку, поморщился, буркнул «нос кривой» и удалился рисовать парадный портрет отпрыска.

Смех разнесся по кабинету. Кулибин довольно щурился.

— Ладно, — выдохнул я, утирая выступившие слезы. — Шутки в сторону. «Кулибин-Саламандра» — слишком громоздко. Вообрази: катишь ты по Невскому, тебя останавливает квартальный с вопросом «Что сие есть?». Ты ему: «Сие есть самобеглый экипаж системы Кулибина-Саламандры». К концу фразы служивый успеет выспаться.

— Тогда просто «Саламандра», — тут же нашелся он. — В честь твоего дома. Огонь ее не берет, и сама она — чистый огонь. Звучно. Емко.

— А твое имя? Оно обязано стоять первым.

— Себя я впишу в привилегию как изобретателя механизма. Тебя обозначим художником. Доволен?

Я вспомнил историю с авторучками. Тогда старик точно так же, без спросу, вписал меня в патент, обеспечив солидный доход. Честность Кулибина граничила с патологией.

— Ладно, — кивнул я. — Пусть будет «Кулибин-Саламандра». В качестве рабочего названия. Потом придумаем что-нибудь получше.

Изобретатель довольно потер руки.

— Вот и славно. Завтра же с утра отправлюсь в Департамент мануфактур. Подам прошение на привилегию, пока какой-нибудь ушлый немец идею не перехватил.

Я поморщился.

— Завтра? Иван Петрович, ты сейчас серьезно? Планируешь показать им… то, что стоит во дворе?

— А что не так? — искренне удивился он. — Работает! Едет! Дым идет, колеса крутятся! Чего им еще надобно?

— Работает… — я тяжело вздохнул. — Сооружение — это, прости Господи, взрывоопасный самовар на колесах, собранный на коленке из подручного хлама. Покажи это чиновникам — и тебя поднимут на смех. В худшем случае сочтут умалишенным и отправят лечиться водами.

— Да с чего бы⁈

— А с того, что греется оно, как печь. Воняет, словно кабак после попойки матросов. Трясется так, что у пассажира через версту зубы в крошку сотрутся. Сыро, Иван. Катастрофически сыро.

Я придвинул кресло к столу.

— С демонстрацией спешить нельзя. Застолбить идею — одно, но выкатывать этот агрегат перед людьми — не надо. Предстоит превратить нынешнее пугало в подлинное техническое чудо. При виде экипажа Император должен сгорать от желания прокатиться, вместо того чтобы истово креститься от ужаса.

— И каков план? — он насупился, хотя слушал внимательно. Гордость изобретателя боролась в нем со здравым смыслом механика.

— Работа над ошибками. Прямо сейчас, пока свежи воспоминания, где и что у нее болит.

Я придвинул к себе чистый лист бумаги.

— Садись, Иван Петрович. Займемся лечением твоего зверя. Составим список узлов под замену. В противном случае твоя «Саламандра» сгорит, даже не успев родиться.

Кулибин, тяжело вздохнув, опустился на стул. Он понимал мою правоту.

— Ладно, лекарь. Пиши.

Перо авторучки блеснуло в свете лампы. Насупившийся Кулибин сверлил меня взглядом исподлобья.

— Пиши, пиши, — проворчал он. — Критиковать всякий горазд.

— Речь не о критике, Иван Петрович. Я спасаю твою репутацию. Выкатишь чиновникам это грохочущее ведро — они решат, что ты выжил из ума. Тут и так, знаешь ли, ходят слухи что обо мне, что о тебе.

Перо заскользило по бумаге. Охлаждение, смазка, безопасность, выхлоп — пункты ложились на лист ровными строчками. Я работал молча, не тратя сил на объяснения, благо, многое мы уже обсудили. Главное — зафиксировать техническое задание. Некоторые пункты рождались в процессе написания, некоторые я отбросил сразу же зачеркивая — не в этом экзепляре.

— И последнее, — пробубнил я, ставя жирную точку. — Комфорт.

— Чего? — Кулибин едва не подскочил в кресле. — Какой к бесу комфорт? Это машина, Григорий! Зверь! Он должен реветь и трястись, чтобы вся округа в страхе разбегалась!

— Это экипаж, Иван. Если он станет вытрясать душу на каждом булыжнике, пассажирами станут разве что самоубийцы.

— Пусть не едут! — горячился старик. — Аппарат создан для скорости! Для прорыва! А тебе подавай перины?

— Мне подавай рессоры. И мягкое сиденье.

Спор заглушал завывания ветра за окном. Для человека, выросшего в суровом восемнадцатом столетии, мягкость в дороге казалась блажью, если не пороком. В его мире путь всегда означал боль и испытание, а тряска служила доказательством мощи. Не подбрасывает до потолка на ухабах — значит, ползешь как черепаха. Значит, не чувствуешь скорости.

— Ты еще предложи диван туда водрузить! — язвил он, тыча узловатым пальцем в потертую кушетку в углу кабинета. — И самовар прикрутить! Чтобы чай прихлебывать на ходу и булочками закусывать! Это же механизм, Григорий! Он должен рычать, брыкаться, демонстрировать нрав! Ты же хочешь превратить его в будуар на колесах!

— А почему бы и нет? — парировал я.

Я вспомнил ощущения от моей первой «копейки»: тошнотворный запах бензина вперемешку с дешевым дерматином, ноющая спина и каждый стык асфальта, отдающийся в позвоночнике. И тот контраст, когда я пересел в старенькую иномарку: кресло, обнимающее как старый друг, и дорога, ставшая гладкой, словно стекло.

— Иван Петрович, — сбавил я обороты. — Ты конструируешь фундамент будущего. Грядущее же не терпит страданий. Люди там хотят лететь, и полет этот обязан быть комфортным.

— Баловство! — фыркнул он, правда без прежней уверенности. — Барство. Изнеженность. Русский мужик привык терпеть.

— Пользовать машину будут не мужики. Иная прослойка. Император. Дворяне. Те, кто привык к каретам на мягком ходу. Вытряси твоя машина из них душу — они проклянут ее, какой бы быстрой она ни была.

Кулибин ожесточенно поскреб затылок.

— Император, значица… Если для государя… Ладно. Рессоры поставлю. И резину эту твою на колеса наварю, уговорил. Но диван — перебор! Сиденье обязано быть жестким, чтоб кучер не закемарил!

Исписанный лист перекочевал через стол к изобретателю.

— Вот твой объем работ. Дел здесь на месяц-полтора, не меньше. Зато из ворот выкатится мощный, удобный красавец. Машина, вызывающая зависть, а не ужас.

Старик пробежал глазами по списку, беззвучно шевеля губами. Обида на критику в его взгляде переродилась в глубокую задумчивость, а затем — в инженерный азарт. Сложность задачи — поженить комфорт с грубой механикой — явно заводила его.

— Месяц-полтора… — протянул он. — Долго. Впрочем, ты прав. Делать — так на века.

Листок, сложенный вчетверо, исчез в глубоком кармане кафтана, поближе к сердцу.

— Спасибо, Григорий. Открыл ты мне глаза. Я-то грешным делом решил — победа в кармане, можно ехать. Оказывается, это тока начало пути.

Кряхтя и разминая затекшую поясницу, Кулибин поднялся.

— Пойду. Переночую с этими мыслями. Утро вечера мудренее.

— Ступай, — кивнул я. — Отдыхай.

Старик ушел. Тишина навалилась на плечи вместе с усталостью, которую я гнал от себя весь вечер и ночь. О поездке в усадьбу не могло быть и речи.

Взгляд упал на диван, ставший предметом спора.

Домой не доеду. Батарейка села.

Фитиль лампы утонул в масле, погружая кабинет во тьму. Не раздеваясь, я завалился на кушетку, ощутив щекой прохладу кожи. Сознание выключилось.

На следующий день сон оборвался рывком, словно кто-то дернул стоп-кран. Вместо привычной трели электронного будильника барабанные перепонки ударил грохот окованной железом телеги, проскакавшей по булыжникам Невского. Потолок с паутиной знакомых трещин на штукатурке и аромат остывшего кофе утвердили меня в реальности: тысяча восемьсот девятый год, кабинет Варвары, Ювелирный дом «Саламандра».

Варвара, точно. Раз уж я здесь надо и с подарком решить. До отъезда в усадьбу требовалось раздать задачи мастерам, иначе подарки так и останутся фантазией. Быстро приведя себя в порядок и натянув сюртук, я занял позицию за столом. Перо зависло над чистым листом. В запасе оставалось полтора часа до визита хозяйки — времени в обрез, но для опытного ювелира достаточно, чтобы превратить идею в чертеж. В поместье остались наброски, но у меня была пара идей, проще заново начертить с учетом изменений.

Рука двигалась размашисто, уверенно выводя линии. Первыми шли запонки для Алексея. Воронцов не оценит вычурные побрякушки. Ему требовалась вещь строгая, с двойным дном.

На бумаге проступили жесткие контуры квадратов. Золото здесь требовало особой выделки: зеркальный глянец я отмел, заменив его благородной шероховатостью пескоструйной обработки — мой маленький технологический анахронизм. Заодно и мастеров обучу этому делу. Фактура дикого камня послужит идеальным фоном для вензеля с инициалами Воронцова, залитого глубокой, бархатно-черной русской чернью.

Однако фасад — прикрытие. Под видом монолита скрывался контейнер. На разрезе я показал полость и магнитный замок: крошечные вставки из намагниченной стали, утопленные в стенки. Никаких кнопок или рычагов. Только сдвинув крышку вбок дозированным усилием, можно разомкнуть цепь. Тайник для микрописьма, таблетки или яда — для человека профессии Воронцова такой аксессуар, непроницаемый для чужих глаз, станет бесценным инструментом.

Следом пошла брошь для Варвары.

Здесь требовалась нежность, но закаленная северным характером. Не банальная лилия, а кувшинка — нордический лотос. Тяжеловесное литье я заменил сканью: лепестки из белого золота сплетутся из тончайшей проволоки, напоминая морозный узор на стекле. Это даст цветку воздух и объем.

Ячейки скани заполнит эмаль. Градиент от молочно-белого к прозрачно-голубому создаст эффект живой воды лесного озера. Венчать композицию будет крупная барочная жемчужина неправильной формы.

Главная же изюминка крылась в механике. Статичный медальон — это скучно. Я начертил схему лепестков, закрепленных на кольцевой пружине, спрятанной под жемчужиной. Легкое нажатие и поворот сердцевины по часовой стрелке запустит магию: цветок плавно, с кинематографической грацией, распустится, открывая место для миниатюры. Живая инженерная мысль, воплощенная в металле.

Часы пробили девять, когда я отложил перо. Эскизы вышли ёмкими, дышащими жизнью. Вещи, достойные стоять в одном ряду с «Саламандрой».

Ступени лестницы, ведущей в мастерскую, скрипнули под ногами. Илья и Степан, завидев меня, подскочили с мест.

— Григорий Пантелеич! Редкий гость!

— Дела затянули, — бросил я, расстилая чертежи на верстаке. — Принимайте задачу, орлы. Заказ личный. Для своих. На свадьбу Варваре Павловне и Алексею Кирилловичу.

Мастера склонились над бумагой, вникая в детали.

— Запонки… — присвистнул Степан. — Хитрая конструкция. Пружинка-то здесь нужна тоньше волоса.

— Осилишь?

— Обижаете. Сделаем в лучшем виде. А это… Брошь?

Илья поцокал языком, разглядывая второй лист.

— Эмаль по скани… Тонкая работа. Давно мы таким не баловались, все больше клепаем да шестеренки точим.

— Вот и разомнете пальцы, чтобы моторику не терять, — подытожил я. — Это свадебный подарок. Так что постарайтесь от души.

— Для Варвары Павловны хоть звезду с неба достанем, — выпрямился Илья. — Не извольте беспокоиться.

— Отлично.

Я вкратце рассказал нюансы изготовления и тут внезапно дверь мастерской распахнулась, впустив цокот каблучков.

Варвара.

Рефлексы сработали быстрее мысли: эскизы перевернулись чистой стороной вверх. Мастера мгновенно уловили возникшую проблему. Степан с остервенением вцепился в молоток, а Илья принялся полировать ветошью и без того стерильный верстак.

Варвара вошла с кожаной папкой под мышкой.

— Доброе утро! Гляжу — карета ваша у подъезда. Грешным делом подумала, вы уже укатили.

Ее внимательный взгляд скользнул по нашим напряженным фигурам.

— Что-то вы какие-то… таинственные. Григорий Пантелеич, что это вы там прикрыли?

— Ровным счетом ничего, — я изобразил самую безмятежную улыбку. — Скучная текучка. Рабочие моменты.

Она приблизилась, пытаясь заглянуть через мое плечо.

— Скука? А интуиция подсказывает, что вы затеваете недоброе. Секреты? Или изобретения, способные разнести половину Петербурга?

— Никаких взрывов, Варвара Павловна. Даю слово ювелира. Исключительно созидательный и мирный труд.

Я сделал шаг в сторону, надежно перекрывая обзор стола.

— Идите, Варвара Павловна. Работы с утра небось навалилось…

Она смерила меня лукавым взглядом, покачала головой и рассмеялась.

— Вечно у вас тайны Мадридского двора. Как дети малые, честное слово. Ладно, не буду мешать вашим заговорам.

Стоило двери закрыться за ее спиной, как мы дружно хмыкнули.

— Пронесло, — улыбнулся Степан.

— Прячьте, — я вернул им листы. — И чтобы ни одна живая душа не видела. Сюрприз обязан остаться сюрпризом до самого конца.

— Могила, — приложил руку к сердцу Илья.

Покидая мастерскую, я чувствовал себя главным заговорщиком империи. День задался с утра. Впереди ждала дорога в усадьбу и целый ворох новых идей.

Я спустился по ступеням в торговый зал. С момента переезда в усадьбу я здесь давно не появлялся, и любопытство — как там поживает мое детище без родительского надзора — взяло верх.

За время моего добровольного затворничества пространство преобразилось до неузнаваемости. Получив карт-бланш, Варвара превратила лавку в элитный салон. Благородный серо-голубой штоф на стенах выгодно подчеркивал блеск драгметаллов в витринах, а тяжелые бархатные портьеры скрывали уютные ниши с глубокими диванами.

«VIP-комнаты», — усмехнулся я про себя. Варвара интуитивно нащупала золотое правило люксового маркетинга: богатый клиент платит за тайну и чувство собственной исключительности. Здесь, за чашкой кофе, без лишних ушей, сделки заключались намного быстрее.

Несмотря на ранний час, зал жил своей жизнью, однако мое внимание приковала сцена в центре.

У витрины с камеями, облаченная в строгое темное платье, царила мадам Лавуазье. Держалась она с достоинством свергнутой, но не сломленной королевы. Вокруг нее стайкой вертелись юные ученицы, ловя каждое слово наставницы. Мари-Анна, указывая тонким пальцем на резьбу, вела лекцию, а девушки слушали ее, затаив дыхание.

Никакая она здесь не гостья. Хозяйка. Хранительница стиля, старшая над залом. Вспомнилось, как я нанимал ее, и как расцвела эта удивительная женщина.

Заметив меня, француженка прервала урок и плавно приблизилась. Ученицы синхронно присели в почтительных книксенах.

— Доброе утро, мастер, — ее легкий акцент придавал русской речи особый шарм. — Рада видеть вас. Вы стали редким гостем в собственных владениях.

— Дела, мадам, — я обозначил поклон, опираясь на трость. — Однако вижу, штурвал в надежных руках. Зал выглядит великолепно.

— Мы стараемся соответствовать. Вчера князь Голицын рассыпался в комплиментах новому гарнитуру, утверждая, что даже Париж поблек на этом фоне.

Тень улыбки тронула ее губы.

— К слову о Париже и науке. Ваш друг… Иван Петрович…

В ее взгляде промелькнуло что-то теплое.

— Удивительный человек. Шумный, неуемный, настоящий вулкан. Однако ум его чист, как бриллиант первой воды. Мы дискутировали вчера. О природе тепла, о паре. И, представьте себе, он меня убедил.

— Убедил? — искренне удивился я. — Железная мадам Лавуазье признала поражение?

— Я признала силу аргументов. Передайте ему мой поклон. И сообщите, что я жду продолжения дискуссии.

— Непременно.

Глядя на нее, я не смог скрыть довольную улыбку. Эти двое явно что-то темнят.

Невский проспект был шумным. У подъезда стоял Иван, завидев меня, он мгновенно подобрался, и распахнул дверцу кареты. Во взгляде читался вопрос.

— Домой, Ваня. В усадьбу.

Дверца захлопнулась, отрезая меня от столичного шума. Экипаж качнулся и тронулся с места.

За окном проплывали фасады домов, мосты, гранитные набережные, но сознание мое уже находилось в лаборатории.

Заказ Юсупова. Печать-автомат.

Лев, разевающий пасть. Сокол, расправляющий крылья. Крокодил, бьющий хвостом.

Варианты механики крутились в голове. Пружины? Капризны, требуют тонкой настройки. Шестерни? Слишком громоздко для карманной вещицы.

Тупик? Нет, скорее, неправильный угол обзора.

Внезапно хаос мыслей упорядочился. Лишние детали отпали, оставив в уме идеальную схему. Решение оказалось наглым в своей простоте, лежащим на самой поверхности, но до сих пор никем не замеченным.

Я улыбнулся. Это будет красиво, надежно, и работать будет вечно…