Заберу тебя, девочка

Глава 24. Моя горячка

— Помогите!

Я подскакиваю, мне на колени шлепается мокрая холодная ткань, а сидящая у кровати мама вздрагивает.

— Тихо, тихо, Ясенька, тебе просто приснился кошмар, — приговаривает она, пытаясь одной рукой уложить меня обратно, а другой прилепить мне на лоб компресс, который я уронила.

— Кошмар?

Я смотрю на свои руки, на которых остались глубокие ссадины от веревок. Последнее, что я помню — это резкий удар головой. Кажется, об пол. А до этого был заклеенный рот, угрозы Соника, родной до безумия голос Лекса и дикий, почти животный страх за него.

Да, это был кошмар, мама. Вот только он мне не приснился.

Где Лекс? Почему я дома? Что произошло?

Я смотрю на маму, как будто ожидая, что она мне сейчас все расскажет, но мама только поправляет мне одеяло.

— Мы так перепугались, — вздыхает она. — Ты бы знала! Нам из больницы позвонили, говорят, что ты на улице сознание потеряла и тебя по скорой привезли. Сказали, может, анемия. Или с сосудами что-то. Как поправишься, обязательно обследуемся. Это ж не дело, чтобы так в обмороки падать. А вдруг бы случилось что?

Какая скорая? Я ничего не понимаю!

А где тогда Лекс? Неужели эти уроды отпустили меня, как и обещали, а его…

Или все-таки это и правда был просто страшный сон?

Я снова смотрю на свои руки.

— А это откуда? — хрипло спрашиваю я, потому что во сне у меня не могли остаться такие следы.

— По этому поводу я уже поругалась с больницей, — хмурится мама. — Медсестры сказали, что, наверное, ремнями тебя в скорой фиксировали и не рассчитали силу. Вот не врачи, а коновалы! Как как можно! Болит? Я тебе мазью намазала уже, должно зажить скоро.

— Да, — бормочу я и позволяю уложить себя в кровать. — Мам, а телефон мой где?

— Вот на тумбочке около тебя лежит, но он разрядился, а где твоя зарядка, доча, я не знаю.

— Зарядка в нижнем ящике стола, — голова как будто пылает, и от этого невыносимого жара почему-то закрываются глаза, утягивая меня в тяжелый сон. Я еле шевелю языком. — Включи… мне нужно… Лекс… как он…

— Все сделаю, спи, — мама касается губами моего лба, а потом пристраивает на него прохладный компресс. — Никуда твой парень не денется. И что это вообще за кавалер такой, который тебя даже проведать не пришел? Хоть бы цветочков прислал. Вот твой папа, когда я болела…

«Нужно узнать, что с ним! Узнать…»

Я проваливаюсь в сон так резко, как будто меня выключили, и просыпаюсь только утром. За окнами какая-то мокрая серость, в стекла долбит ветер, но в голове у меня на удивление ясно и жара никакого нет. На тумбочке стоит стакан с клюквенным морсом и лежит телефон с включённой в розетку зарядкой. Спасибо, мама! Не забыла!

Я торопливо хватаю его и включаю, молясь, чтобы там были пропущенные от Лекса или сообщения от него. Хоть что, лишь бы я знала, что с ним все в порядке! Что он хотя бы… жив.

Но в телефоне пусто, если не считать сообщений от девчонок из универа, и я сразу же набираю номер Лекса, чувствуя, как у меня от страха внутри все сжимается.

— Извините, — говорит мне металлический голос в трубке. — Набранный вами номер не существует.

Как не существует?!

Я пишу в наш чат, но сообщения не доставляются. И в онлайне Лекс был два дня назад. Где он? Как я могу узнать, что с ним случилось?

Я сижу на кровати, а по лицу катятся бессильные слезы.

Я могла бы обзвонить больницы или… Нет, надо начать с больниц, но я даже не знаю его фамилии и настоящего имени. Я ничего не знаю, кроме этого дурацкого телефонного номера, совершенно бесполезного!

А нет. Стоп! Ведь я знаю адрес Лекса! И адрес их базы!

Я вытираю слезы, встаю и начинаю одеваться, и именно в этот момент в комнату заходит мама.

— Я смотрю, тебе лучше, — комментирует она. — Завтракать будешь?

— Да, то есть нет, то есть… Мам, мне нужно съездить в универ! — выпаливаю я. — Срочно!

— Глупости, какой универ? Ты на больничном.

— Мам, но если я сегодня не приеду на пару, то у меня не будет автомата, — вру я, хотя даже не знаю, какой сегодня день недели. Хоть бы не выходной!

Мама колеблется.

— Голова не болит?

— Нет.

— Так. К какой тебе паре?

— К… третьей, — отвечаю я, чуть запнувшись и посмотрев на часы, висящие на стене. — Очень надо, правда! Там препод просто зверь.

Мама вздыхает.

— Только на одну пару, а потом сразу домой. И чтобы туда-обратно на такси, поняла меня?

— Конечно! Спасибо!

У меня еще немного кружится голова, но после того, как мама впихивает в меня омлет и сладкий чай, становится лучше. Но на такси я, конечно же, еду не в универ, а к Лексу. Прошу таксиста подождать меня в машине и звоню в домофон. Один раз, другой, третий… Наконец мне улыбается удача, и из подъезда выходит женщина с коляской. Я придерживаю ей дверь, а сама захожу внутрь и поднимаюсь на второй этаж. Звонка тут нет, но я стучу кулаком в тяжелую бронированную дверь до тех пор, пока из соседней квартиры не выглядывает возмущенная тетка с полотенцем на голове.

— Вы чего тут буяните?

— Простите, а вы своего соседа давно видели? Я просто ищу его, а он…

— Не имею привычки следить за чужой жизнью, — отрезает она. — А будете дальше шуметь, полицию вызову.

Дверь за ней захлопывается, а я, набравшись смелости, звоню в квартиру еще одним соседям. Но там вообще никого нет дома. Я на всякий случай пишу записку для Лекса, всовываю ее в дверную щель и спускаюсь вниз, к машине, где сидит скучающий таксист.

— А сейчас куда?

— Барабинская 18.

— А что там будет?

— Гаражи, — рассеянно отвечаю я, глядя в окно.

Но на базе тоже никого не оказывается. Я обхожу кругом кирпичное здание, дергаю металлическую дверь, стучусь ногой, но все напрасно.

— Едем обратно, — говорю я, пытаясь не разреветься. — Первый адрес, откуда вы меня забирали.

Я не верю, что Лекса нет. Этого не может быть, просто не может!

Всю оставшуюся пятницу (да, сегодня, оказывается, пятница) я провожу на новостных сайтах, пытаясь найти хоть какую-то информацию о том, что случилось в среду. Я на три раза просмотрела все полицейские сводки, но нигде не было даже упоминания о чем-то похожем. Значит, полиция туда не приезжала…

Но кто-то ведь приезжал?

Я точно слышала какой-то шум, взрыв и крики, а сразу после этого меня сбили с ног вместе со стулом, к которому я была привязана, и это… кажется, это был Лекс. Я не видела, но почему-то мне так показалось. Если это была не полиция, то могла приехать другая группировка, которая хочет спасти Лекса? Мог приехать Грин? Или он тоже предатель, как и Соник?

Нет. Нет! Он не мог.

Я вдруг вспоминаю, что мы как-то подвозили Ленку, и думаю, что можно приехать к ее дому, дождаться и спросить, как найти Грина, но сразу же понимаю, что это бессмысленно. Я совсем не запомнила ее адрес, только примерно район, а это все равно что искать иголку в стоге сена. Впрочем, кажется, я готова весь город пешком исходить, если это поможет узнать мне, что случилось с Лексом и где он.

Выходные тянутся, как жвачка: днем я продолжаю вчитываться в новостные сводки — вдруг там что-то мелькнет? — а ночью просыпаюсь от кошмаров, вся мокрая и зареванная. В этих снах мне зажимают рот, меня душат, в этих снах я вижу спину Лекса, который куда-то от меня уходит, и я никак не могу его догнать.

— Ты опять кричала ночью, — говорит мне мама утром, озабоченно вглядываясь в мое лицо. — Звала опять Лекса или как там его. Что-то случилось? Так и не позвонила ему?

— Мы поругались, — бормочу я, отводя взгляд. — И я… расстроена. Поэтому и сплю плохо.

— Ох, мне очень жаль, солнышко, — мама встает и обнимает меня. — Так бывает. Еще лучше найдешь, какие твои годы. Может, снова к Пашке приглядишься. Вы же так с ним хорошо дружили, пока этот на дорогой машине не появился.

Я криво улыбаюсь, решив ничего не отвечать маме. Потому что Пашка — последний человек на этой планете, с кем бы я хотела общаться.

Но именно он, по закону подлости, и попадается мне первым, когда я в понедельник прихожу в университет. Такое чувство, будто он специально меня поджидал.

— Привет, Ясь, тебя со среды что-то не видно, — Пашка дружелюбно улыбается и внезапно пытается меня приобнять, но я уворачиваюсь от его руки.

— Болела, — холодно говорю я.

— Что, тебя поздравить можно? — он подмигивает. — Или наоборот пожалеть?

— Ты о чем?

— Ну как, всех же из Лексовской банды перестреляли, говорят. Все точки их закрылись, там кто-то наехал на них или что, — небрежно бросает Пашка. — Передел территории. Вовремя я оттуда свалил, да?

У меня так сильно сдавливает горло, что я даже вздохнуть не могу.

«Всех… перестреляли…»

— Откуда ты знаешь? — сиплю я.

— Парни, с кем я на точке раньше работал, говорили, — пожимает плечами он. — Стой, Ясь, так ты что, реально не в курсе была? Фигасе.

— Я болела, — снова зачем-то говорю я, чувствуя, как глаза наливаются слезами, отворачиваюсь и иду по коридору.

Пашка меня догоняет.

— Сорян, — говорит он. — Ну а что ты хотела? Это ж бандиты. Радуйся, что он отъехал на кладбище один, а не в твоей компании. Прикинь, эти разборки были бы, когда ты с ним трах… ну, в смысле, тусила с ним? Вот-вот. А так, считай, повезло. У тебя, кстати, сколько сегодня пар?

— Четыре, — автоматически говорю я, даже не слушая, что он там болтает.

— У меня три, но я тебя подожду.

— Зачем?

— Домой отвезу. Или можем кофе вместе выпить. Что думаешь?

Я поворачиваю голову и непонимающе смотрю на Пашку. У меня слуховые галлюцинации? Или он серьезно предлагает?..

— Выпить с тобой кофе? — медленно проговариваю я.

— Ну да, — он солнечно улыбается.

— Ты совсем с ума сошел? — выдавливаю я. — Как ты вообще после всего этого можешь…

— Да ладно тебе, — быстрым шепотом говорит Пашка, наклоняясь к моему уху. — Мне не противно после него, если ты об этом. Я все понимаю, ты просто была тогда расстроенна, разозлилась на меня…

Я толкаю Пашку с такой силой, что он, не ожидавший удара, едва не отлетает к стенке.

— Ты такая мразь, — задыхаясь, говорю я. — Господи, какая же ты мразь! Ты не стоишь даже его мизинца!

Я иду дальше по коридору, а в спину мне несется злое и громкое:

— Бандитская подстилка! Шлюха!

Я влетаю в аудиторию, сажусь около девчонок, а они удивлённо смотрят на то, как я пытаюсь выровнять дыхание.

— Бежала что ли, Ясь?

— Да. Боялась опоздать.

Я тянусь за учебником, и свитер чуть задирается, обнажая запястье, на котором все еще видны красные полосы от веревки.

— Что это? — округляет глаза Диана.

Но прежде чем я успеваю ответить, раздается ядовитый смешок с противоположного ряда.

— А это ее к кровати привязывали, наверное, — фыркает одна из одногруппниц. — Так что, Ложкина, значит, правду говорят, что ты проституткой у бандитов подрабатываешь?

— Нет, неправда, — нарочито спокойным голосом отвечаю я. — Но если будут искать кого-то на такую вакансию, я обязательно тебя порекомендую.

Вся группа смеется над моим ответом. Им в целом неважно, над кем ржать.

— Ах ты сучка, — шипит она, но на этом все и ограничивается.

Меня оставляют в покое до конца дня, и я уже успокаиваюсь, но когда после четырех пар выхожу из университета, меня у скамеек поджидает Пашка с еще двумя парнями, лица которых мне знакомы. Кажется, они из его группы.

— А вот и наша Ложкина, — скалится Пашка, преграждая мне дорогу. — Бандитская подстилка.

— Отойди от меня, — ровным голосом говорю я.

— Поскакала на бандитских хуях, а нормальными пацанами теперь брезгуешь? — вступает другой, нехорошо ухмыляясь. — Нельзя так.

— Думаешь, только они могут заплатить? — спрашивает третий. — У нас тоже деньги есть, называй цену!

— Отойдите.

— Не, ну че ты, не ломайся, — смеются они, окружая меня плотным кольцом. — Какой прайс на минет? А во все дырки даешь? Можно и вдвоем, да?

От их слов на меня нападает какое-то оцепенение. Даже не страх. Потому что… А чего мне бояться? Сделать они ничего мне не сделают, мы стоим рядом с университетом. Просто хотят поиздеваться, унизить, и больше всех Пашка. Пока был Лекс, он себе такого не позволял, значит, он и правда считает, что его больше нет.

А вдруг он прав?

Глаза опять жжет от подступающих слез, я шмыгаю носом, словно в тумане слыша смех и продолжающийся поток оскорблений, но вдруг за спиной Пашки вырастает… Грин!

Пока остальные хлопают глазами, пытаясь понять, что происходит, кулак Грина уже летит в лицо Пашке, раздается тошнотворный хруст, и тот падает на колени, воя и прижимая ладони к расквашенному носу. Другого Грин бьет куда-то в живот, третьего выключает ударом ноги, а потом методично ломает носы и им.

— Жаль, рыжий, что Лекс тебя тогда в лес не отвез, — говорит он задумчиво, вытирая руки об куртку одного из лежащих на земле парней. — Мозгов у тебя только, чтобы удобрением для елок быть. Еще раз вякнете что-то на девчонку, закопаю всех, ясно?

— Эй, что тут происходит! — кричит вышедший покурить охранник. — Полицию сейчас вызову!

— Еще не хватало, — цокает языком Грин. — Пошли.

Он хватает меня за руку и тащит к своей машине. Я растерянно усаживаюсь туда, все еще находясь в оцепенении, но едва Грин выезжает с парковки, как я судорожно вцепляюсь в него.

— Лекс! Лекс! Он жив? Скажи мне! Что с ним?

— Тихо ты, ненормальная, — он чуть отталкивает меня, выравнивая руль. — Чуть не уебался в столб из-за тебя. Жив.

От резкого облегчения в ушах звенит, а голова кружится так, что я едва не теряю сознание.

— Слава богу, — шепчу я. — Слава богу…

А потом сразу же начинаю реветь.

Грин ничего не говорит, не пытается меня утешить, просто невозмутимо ведет машину, и, всласть наплакавшись, я внезапно обнаруживаю, что мы уже стоим в моем дворе.

— Все, давай, удачи, — говорит Грин, открывая дверь с моей стороны и настойчиво вытаскивая меня на улицу. — Больше они не должны к тебе лезть.

— Нет! — я пугаюсь, что он сейчас уедет, и цепляюсь за его руку. — Стой! Где Лекс?

— Он запретил говорить.

— В городе?

Грин молчит.

— Что с ним? Он здоров?

— Слушай, — Грин тяжело вздыхает. — Он меня просил передать тебе, что жив. Я передал. Остальное не ко мне. И ты это… будь поаккуратней, ладно? За тобой, конечно, присматривают, но береженого — сама знаешь.

— Лекс вернется? — дрогнувшим голосом спрашиваю я.

Грин хмурится и молчит. Он совсем не похож на того парня, который еще совсем недавно дурашливо ухмылялся и весело шутил. Сейчас между его бровей залегла глубокая морщина, в углах рта образовались жесткие складки, а от взгляда темно-серых глаз становится не по себе. Он как будто разом повзрослел за эти дни.

— Я бы на его месте не возвращался, — говорит он наконец, стряхивает с себя мои руки, садится в тачку и уезжает.