Запретная для звездного повелителя

19. Пляж

Я иду за ним по деревянному настилу. Его спина прямая, но плечи, кажется, чуть расслабились. Дверь в бунгало не заперта, просто откинута легкая занавеска из ракушек и деревянных бусин.

Внутри — прохлада, пахнущая соленым воздухом, древесиной и чем-то цветочным. Это не дворец. Здесь все просто, но безупречно. Пол — из широких, отполированных до золотистого блеска досок. Гостиная представляет собой просто большую комнату с низким диваном, застеленным грубым льняным покрывалом, парой плетеных кресел и столиком из цельного куска темного дерева. Стены — те же светлые доски, украшенные лишь несколькими черно-белыми голограммами морских пейзажей и причудливыми раковинами. На полках стоят книги в старинных переплетах и странные, гладкие камни.

Справа — открытая кухня с медной раковиной, плитой и стойкой из того же темного дерева. Все функционально, чисто, без излишеств. Слева — арочный проем ведет в спальню.

Доминик уже там. Он переоделся в простые белые льняные брюки и такую же рубашку, настолько тонкую, что сквозь нее угадывается рельеф мышц спины. Рубашка расстегнута. Он стоит босиком на прохладном полу, глядя в окно на океан, и от этого вида — его расслабленной позы, загорелой кожи, контрастирующей с белым льном, — у меня внутри все сжимается в тугой, сладкий комок. Он выглядит… человечным. Уязвимым. И от этого еще более невероятным.

Он оборачивается, его взгляд скользит по моему все еще официальному платью.

— В шкафу есть мои вещи, — говорит он, кивая в сторону гардеробной. — Бери, что хочешь. Здесь не до церемоний.

Я киваю и пробираюсь в спальню. Она еще более аскетична: огромная кровать на низком основании, застеленная белоснежным льняным бельем, два прикроватных столика из коряги, еще одна голограмма — на этот раз северное сияние над горами. В открытом гардеробе висят простые рубашки, брюки, несколько пар шорт. Все в нейтральных, природных тонах.

Дрожащими пальцами я расстегиваю и снимаю свое платье — символ того сложного, чужого мира. Оставляю его на стуле и достаю с вешалки первую попавшуюся рубашку. Она пахнет им — озоном, кожей и чистым льном. Надеваю. Ткань грубоватая, но приятная. Она огромна на мне, свисает почти до колен, скрывая шорты. В таком виде я чувствую себя одновременно защищенной и невероятно уязвимой.

Возвращаюсь в гостиную. Доминик стоит у открытого холодильника, сделанного под старину, и достает две стеклянные бутылки с прозрачной, игристой жидкостью и дольками какого-то фрукта внутри.

— Солнечный лимонад, — поясняет он, протягивая мне одну. — Местный. Без алкоголя.

Его пальцы касаются моих, когда я беру бутылку. От этого простого прикосновения по руке бежит разряд.

— Давай прогуляемся, — предлагает он, делая глоток. — Искупаемся. Особенно если ты никогда не была в настоящем море.

Мы выходим на террасу, а оттуда — по нескольким ступеням прямо на песок. Он белый, мелкий, невероятно мягкий. Он обволакивает ступни, теплый и приятный. Мы идем к воде. Доминик идет босиком легко, я — немного неуверенно, погружаясь в песок по щиколотку.

У самой кромки, где волны оставляют кружево пены, он останавливается. Ставит бутылку на песок, и, не глядя на меня, начинает расстегивать пуговицы на рубашке. Потом снимает ее и бросает рядом. Затем, ловким движением, стягивает и брюки. На нем остаются только темные плавки.

Мое дыхание перехватывает. Я видела его без одежды в ту ночь в апартаментах, но тогда был полумрак, шок, страх. Сейчас, под ярким солнцем Соларии, он… совершенен. Каждый мускул, каждый изгиб тела, серебристые линии на загорелой коже, которые здесь кажутся не схемами, а частью дикой, природной красоты. Он поворачивается ко мне, и его черные глаза смотрят прямо, без тени смущения.

— Давай, — говорит он просто и делает шаг в воду. — Идем. Я научу.

Я замираю на месте, сжимая в руке свою бутылку. Сердце колотится. Я никогда… не купалась в море. Бассейны — да. Но эта стихия, живая, дышащая, пугает и манит.

Он идет глубже, вода достигает ему по пояс. Обернулся, ждет.

Я делаю глубокий вдох. Ставлю бутылку рядом с его одеждой. Пальцы находят пуговицы на его рубашке, которую ношу. Расстегиваю одну, вторую… Сбрасываю ее с плеч. Ткань падает на песок. На мне остаются только простые, хлопковые бежевые бюстгальтер и трусики. Я чувствую, как загораются щеки, но не опускаю глаз. Делаю шаг. Еще один. Теплый песок сменяется прохладной, мокрой галькой у самой воды, а потом — первым ласковым прикосновением волны к ступням.

Она не холодная. Она — идеальной температуры. Я делаю еще шаг, и еще, погружаясь в эту невесомость, чувствуя, как вода обнимает лодыжки, икры, бедра. Доминик стоит неподвижно, наблюдая, как я к ней привыкаю. И когда вода достигает мне по грудь, он протягивает руку.

— Доверься воде, — говорит он, и его голос смешивается с шумом прибоя. — И мне.