Запретная для звездного повелителя

7. Экскурсия

Его рука твердо держит мою, и он ведет меня не к главному залу, куда движется наша группа, а в боковой проход, затянутый полумраком.

Он отодвигает почти невидимую в камне плиту, и мы проскальзываем в узкий, темный ход, вырубленный в скале. Воздух здесь еще холоднее, пахнет чем-то металлическим.

Мы спускаемся по крутой лестнице, и я цепляюсь за его руку, чтобы не оступиться в темноте. Он идет уверенно, словно знает здесь каждый камень, каждый скрытый механизм.

И вдруг тьма расступается.

Мы выходим на широкую круглую галерею, опоясывающую огромное подземное пространство. Но это не пещера. Это… техногенный собор.

Высокий купол над головой целиком покрыт фресками, но это не обычная роспись. Пигменты встроены в нанокристаллическую решетку; изображения светятся изнутри, переливаются живым светом, и кажется, что серебристые киринны на них действительно парят в трехмерном пространстве, а далекие галактики медленно вращаются.

Само пространство освещено мягким, рассеянным светом, исходящим от самих стен, сложенных из полированного черного камня и вплавленных в него светящихся сплавов золотого и синего свечения.

Повсюду — изящные, футуристичные колонны, словно застывшие потоки энергии, и платформы, которые, кажется, лишь на мгновение замерли в воздухе.

Красота здесь не древняя и застывшая, а совершенная, вневременная, созданная с высочайшим мастерством и технологиями, превосходящими даже то, что я видела в сияющем городе на поверхности.

Я замираю, разинув рот, забывая дышать.

— Это был Дом Науки и Технологий, — тихо говорит Доминик, его голос, полный непривычной теплоты, мягко отражается от совершенной акустики сводов.

Он стоит рядом, наблюдая за моей реакцией.

— Один из многих. Когда-то, тысячелетия назад, наша цивилизация была одной из самых прогрессивных и… мирных во всей известной галактике. Мы не покоряли миры силой, Ксена. Мы достигали их, протягивая руку. Мы приносили им знание. Искусство регенерации планет. Технологии гармоничного синтеза материи и энергии. Мы были архитекторами реальности.

Он делает паузу, и в глубокой, почти священной тишине слышно лишь далекое, утробное гудение гравитационных стабилизаторов, все еще, спустя эпохи, питающих это место.

— Наш мир не делился на господ и подданных. Мы были одним народом, — продолжает он, подходя к одной из фресок. На ней существа с серебристыми узорами и без них бок о бок склонялись над голографическим чертежом звездолета, форма которого была столь же прекрасна, сколь и функциональна. — Эти различия… они были как специализации. Одни обладали даром глубокого резонанса с потоками энергии — прародители того, что теперь зовется «аурой». Другие — врожденным гением инженерии и биосинтеза. И мы делами все вместе.

Он проводит рукой по холодной поверхности встроенной панели управления. Она на мгновение оживает, проецируя сложные, танцующие уравнения.

— А потом пришло тщеславие. Чума высокомерия. Мы возомнили себя не хранителями, а творцами в самом буквальном смысле. Решили, что можем «улучшить» саму ткань мироздания, переписать законы физики под свои амбиции. — Его голос становится тяжелым, налитым вековой горечью. — Это чуть не погубило нас всех. Не война, не вторжение. Мы сами начали разрывать реальность на части. Искажения пространства, временные разрывы, рождение чудовищных энтропийных сущностей из чистого хаоса… Чтобы остановить это, пришлось пожертвовать девяносто процентам наших знаний, похоронить технологии, способные творить и разрушать миры. Поставить на всю цивилизацию ментальный и технологический «ограничитель». И отступить в тень, чтобы залечивать раны. Именно тогда появились аркины и родились «законы», «иерархия», «традиции» — не как инструмент власти, а как строжайший карантин. Чтобы больше никогда не поддаться искушению.

Мы идем дальше по галерее.

Он показывает мне фрески, на которых не сражения, а созидание: совместное возведение городов, парящих в воздухе, направление русл рек с помощью гравитационных манипуляторов, которые выглядели как произведения искусства.

Скульптуры изображают не воинов, а мыслителей, их лица одухотворены и печальны одновременно, будто они несли бремя своего гения.

Я касаюсь фрагмента панели с выгравированными сложнейшими формулами — это не магия, это высшая математика, квантовая физика и симфония в одном лице.

— Этого… этого нет ни в одном учебнике, — выдыхаю я, потрясенная до глубины души. Моя рука дрожит, касаясь холодного металла. — Все, что мы изучаем… это лишь…

— Конечно нет, — отвечает он, и его взгляд скользит по величественному залу с бесконечной, щемящей грустью, словно он видит здесь не камни, а призраков своего великого прошлого. — Это… личные владения и долг правящей династии. Наша память и наш долг. И киринны… они помнят ту гармонию. Они — последние живые проекторы той самой энергии созидания, что питала наши миры.

Затем он поворачивается ко мне, отрываясь от призраков прошлого. В призрачном свете Дома Науки серебристые линии на его лице кажутся не инопланетным украшением, а шрамами, следами той самой утраченной мощи, живыми проводниками забытой силы.

— Почему ты не посмотрела контракт? — спрашивает он прямо. В его голосе нет укора или холодности. — Я вижу статус отправленных сообщений. «Открыла». И сразу — «закрыла». Почему, Ксена? Что ты испугалась?

Вопрос обрушивается на меня, возвращая из очарованного забытья, из глубины веков, в суровую реальность сегодняшнего дня и моей собственной, запутанной жизни.

Я набираю воздух в легкие, готовясь выложить все: свой страх стать украшением, унижение от слова «наложница», боль от понимания, что даже его интерес — это лишь еще один пункт в своде правил для контактов с инопланетянами…

И в этот миг, пока я собираюсь с мыслями, мой взгляд невольно падает на точку в глубине зала, за его спиной.

Там, в искусно освещенной нише, стоит скульптура киринна.

Не стилизованная, а невероятно реалистичная, выполненная из того же светящегося сплава. И мне на секунду — всего на долю безумной секунды — кажется, что ее огромное, серебристое, сложенное крыло шевельнулось.

Не механически, а с живой, хищной грацией. Тень скользнула по гладкой, отполированной поверхности, приняв очертания когтистой лапы.

Это должна быть игра света от ожившей панели, игра воображения, наверняка…

Но инстинкт, древний и неоспоримый, кричит громче любого разума.

Резкий, короткий вскрик вырывается у меня из горла. Я отшатываюсь, как от удара током, спотыкаюсь о почти незаметную неровность идеального пола и лечу назад.

Прежде чем я успеваю удариться о холодный камень, его руки ловят меня, резко и точно подхватывая. Он прижимает меня к себе — крепко. Я уткнулась в его грудь, чувствую запах его кожи, учащенный ритм сердца и стальные мышцы под тонкой тканью.

— Что такое? — его голос звучит прямо у моего уха, низкий, тревожный.

— Там… киринн, — выдавливаю я, дрожа всем телом и указывая в сторону ниши. — Он шевельнулся.

Доминик поворачивает голову и через мгновение напряжение спадает.

— Он не настоящий, — говорит он тише, и одна его рука начинает медленно, успокаивающе гладить меня по спине, а другая все еще крепко держит за талию. — Это голографический страж. Защитный протокол. Не беспокойся, со мной ты в безопасности.

Я не отрываюсь от Доминика, прижимаюсь еще сильнее, позволяя теплу его тела и ровному гудению древнего зала убаюкать мою истерику.

Мне так хорошо в его объятиях, но я тут же гоню прочь эту мысль от себя.

— Идем, — говорит Доминик, и в его голосе снова появляется та странная, почти игривая нота, что была у него в храме. — У меня для тебя есть подарок.

Подарок.

Слово действует на меня, как разряд тока.

Я отрываюсь от него, отступая на шаг, и тут же вскрикиваю от острой боли, пронзившей лодыжку. Я инстинктивно хватаюсь за его руку, чтобы не упасть.

— Нет… не нужно подарков, — бормочу я, чувствуя, как жар стыда заливает лицо. И от его слов, и от своей беспомощности.

— Тебе понравится, — настаивает он, и в его черных глазах появляется искорка того самого соблазна. Он прищуривается, изучая мое лицо. — Я обещаю.

Но затем его взгляд опускается на мою ногу, которую я стараюсь не нагружать. Его выражение мгновенно меняется, становится сосредоточенным, практичным.

— Но сначала вылечим тебе ногу, — говорит он, и прежде чем я успеваю протестовать, он уже наклоняется. Его пальцы аккуратно, но уверенно ощупывают мою лодыжку через ткань ботинка. Больно, но терпимо. — Растяжение.

Он выпрямляется, и в следующий миг мир переворачивается. Он подхватывает меня на руки.

Я инстинктивно обвиваю руками его шею, чувствуя, как снова жаром заливаются щеки.

— Я могу… как-нибудь дойти… — пытаюсь я слабо возразить.

Он ничего не отвечает и молча несет меня обратно по галерее к одной из стен, которая при его приближении бесшумно раздвигается, открывая небольшое боковое помещение, похожее на медицинский кабинет, но выполненный в том же безупречном, футуристичном стиле.