Запретная для звездного повелителя

24. Платье

Я стою перед зеркалом в просторной, стерильной примерочной бутика. Третье платье сегодня. Первые два — серебристое и темно-синее были безупречны и абсолютно безлики. Я чувствовала себя манекеном. И вот, выбирая между платьем цвета шампанского и нежно-лавандовым, мой коммуникатор тихо вибрирует.

Сообщение от Доминика. Короткое.

«Надень красное.»

Два слова. Ни «привет», ни «как дела». Просто — надень красное. Как будто он выбирает аксессуар для вечера. Кукла. Я — дорогая, одетая по последней моде кукла, которой дистанционно управляют.

Сердце сжимается от знакомой, острой боли. Я влюблена в него. Безумно, иррационально, вопреки всему. Влюблена в того, кто учил меня плавать, смеялся на солнце, показывал мне старый город на Вальдире. Но нам никогда не быть вместе. Не по-настоящему. Эта мысль, уже успевшая укорениться за последние дни, сейчас впивается в душу с новой силой.

— Что он пишет? — Лиза выглядывает из-за шторки своей кабинки.

Я просто показываю ей экран. Она закатывает глаза.

— Ну, что поделать, принц желает красного. Давай посмотрим, что у них есть в алом.

Консультант, уловив наше настроение, возвращается с двумя платьями. Одно — алое, облегающее, с драматичным разрезом до бедра. Другое — более сдержанного рубинового оттенка, с асимметричным плечом и струящимся силуэтом. Лиза указывает на второе.

— Это. Сто процентов это. Надень.

Я повинуюсь. Ткань скользит по коже, прохладная и тяжелая. Застегиваю на спине. Поворачиваюсь к зеркалу.

И замираю.

Цвет… он действительно идет мне. Глубокий, насыщенный рубин заставляет сиять кожу, делает темнее волосы, а в глазах появляются какие-то почти золотые искорки. Платье не просто сидит по фигуре — оно лепит ее, подчеркивая каждую линию, но делает это с благородной сдержанностью, без вульгарности.

Я выгляжу… важной. Сильной. Незнакомой самой себе.

— Ого, какая ты красивая, — выдыхает Лиза, появившись рядом. Она уже в своем наряде — изумрудном и игривом. — Крис, да ты… Ты будто родилась для этой аркинской вычурности. Смотри-ка! — Она подходит ближе, прищуривается, шутливо тянется к моей спине. — Почти как у аркинов, только хвостика не хватает! Ты уверена, что в твоей родословной не затесался какой-нибудь хвостатый предок?

Я пытаюсь улыбнуться ее шутке, но улыбка выходит кривой. И тут ее взгляд падает на мое запястье. На его пустоту.

— Крис, — ее голос теряет игривость. — Что это? Где твой браслет?

Я автоматически прикрываю одну руку другой.

— Он мне не нужен.

Лиза смотрит на меня, как на сумасшедшую.

— Как это «не нужен»? Ты же знаешь, аркины… их аура, их нефильтрованное присутствие для не приспособленной психики — как психологическая атака. Все не-аркины носят подавляющие браслеты. Без него тебе станет физически плохо через пару минут!

Я пожимаю плечами, делая вид, что это меня не волнует.

— Посмотрим, — говорю я уклончиво. — Может, пронесет.

Лиза хочет что-то возразить, но видит мое упрямый, закрытый взгляд и только вздыхает.

Платья упаковывают в невесомые футляры из сияющей ткани. Сумма на кассе вызывает у меня легкое головокружение, даже несмотря на те космические цифры на моем счету.

Дальше мы идем ужинать в маленький, уютный ресторанчик в старом квартале, подальше от блеска императорского центра. Здесь пахнет настоящей едой, пряностями и древесиной.

Заказываем простые, сытные блюда. И под тихую музыку и треск поленьев в камине я наконец-то ломаюсь.

Я рассказываю ей все. Про Соларию. Про океан, про урок плавания. Про бунгало, залитое солнцем. Про его нежность и его же страсть. Про дерево в джунглях и его холодное «нужно возвращаться». Про станцию, где он снова стал Принцем, а я — никем.

— Я поняла одну вещь там, на орбите, — говорю я, вертя в пальцах стебель бокала. — Я не могу сидеть и ждать. Ждать, когда он позовет. Ждать, когда он женится. Ждать, когда мне скажут, что делать. Я… я вернусь на Вальдиру. В любом случае. Там будет мой проект.

— Какой проект? — удивленно моргает Лиза.

— Реставрация. Фрески в Старом Городе. Я уже списалась с профессором леди Ровеной. Она согласна взять меня. Тем более, — я делаю глоток, пытаясь заглушить ком в горле, — выпускной уже через неделю. Формально я стану дипломированным специалистом. Мне нужно будет где-то работать. Пусть это будет там, среди искусства. Пусть оно… напоминает мне о нем. Это лучше, чем ничего.

Лиза слушает, не перебивая. Ее веселое лицо становится серьезным, грустным. Она кладет свою руку поверх моей.

— Крис… — она начинает и замолкает, не зная, что сказать. Чем утешить? Сказать, что все наладится? Солгать? — Она вздыхает, глубоко и сокрушенно. — Я не знаю, что тебе сказать. Это все так… сложно. И несправедливо. Но… если это то, что тебе нужно… если это поможет тебе дышать… то я только за.

Ее поддержка, тихая и настоящая, — единственное теплое пятно в этом холодном, запутанном клубке моей новой жизни. Я сжимаю ее пальцы в ответ.

— Спасибо, — шепчу я. — Просто за то, что слушаешь.

Мы допиваем кофе, когда в ресторанчик властно врывается другая атмосфера. Дверь открывается, и появляются они — Кейн, с развязной ухмылкой, и Доминик.

Последний в черной водолазке и темных штанах, его взгляд мгновенно находит меня, скользит по лицу, будто проверяя, будто читая. И хотя я знаю, что он не видит моих нитей, этот взгляд все равно заставляет сердце сделать неловкий прыжок.

— Скучаете по нам? — Кейн подтягивает стул к нашему столику без всяких церемоний. — Засиделись тут в меланхолии. Пора развеяться.

Доминик стоит рядом, его молчание весомее любых слов.

— Предлагаем культурную программу, — говорит он наконец, обращаясь больше ко мне, чем к Лизе. — Кино. У меня есть доступ в закрытый зал. Итана уложили, с ним няня-андроид, все под контролем.

Лиза уже сияет, сжимая руку Кейна. Я медленно киваю.

— Хорошо.

Мы едем на его аэромобиле. Я сижу рядом с Домиником, наши бедра почти соприкасаются. Он не берет меня за руку, но его предплечье лежит на подлокотнике, и я чувствую исходящее от него тепло.

Мы не разговариваем. В салоне звучит тихая музыка.

Зал кинотеатра — это целый приватный павильон с полусферическим экраном, погружающим в полную темноту и звук, и с диванами, больше похожими на ложи. Мы с Домиником занимаем один. Лиза и Кейн — другой, чуть поодаль.

Фильм — какая-то эпическая космическая сага, полная спецэффектов и красивой философии. Но я почти не слежу за сюжетом. Я осознаю каждую его деталь рядом: как он откинулся на спинку, как его рука лежит так близко к моей, как он дышит. Потом, в самый драматичный момент, когда на экране взрывается звезда, его пальцы находят мои в темноте. Сжимают. Нежно, но крепко. Я замираю, и весь мир сужается до этой точки соприкосновения.

После фильма Кейн, не дав нам опомниться, объявляет:

— А теперь — танцы! Я знаю одно местечко.

Мы летим в другой конец города, в клуб, куда, как я понимаю, попадают только по особому приглашению. Музыка здесь громкая и ритмичная, свет — приглушенный, струящийся, окрашивающий все в оттенки индиго и пурпура.

И здесь я отпускаю себя. Позволяю моменту унести меня. Доминик ведет меня на танцпол, его руки лежат на моей талии, уверенно направляя. Мы движемся в унисон, будто всегда танцевали вместе. Музыка, его близость, — все это создает головокружительный коктейль.

Я закидываю руки ему на шею, он притягивает меня ближе, и между нами исчезает любая дистанция. Его губы находят мои прямо под мигающими огнями. Это не тот нежный поцелуй с Соларии. Этот — жадный, властный, полный немого вопроса и такого же немого ответа. Я отвечаю ему с той же страстью. Есть только здесь и сейчас. Только он.

Мы возвращаемся в апартаменты на рассвете, в легком, приятном тумане усталости и возбуждения. Лиза и Кейн растворяются в другом крыле. Доминик, не выпуская моей руки, ведет меня прямо в свою спальню.

Дверь закрывается, и нас накрывает тишина, нарушаемая только нашим сбивчивым дыханием.

Он не зажигает свет. Свет струится сквозь огромное окно, выхватывая из темноты скульптурные линии его лица, его блестящие глаза.

Он не торопится. Подводит меня к центру комнаты и просто смотрит. Потом медленно, будто разворачивая драгоценный свиток, начинает снимать с меня одежду. Каждое прикосновение — осознанное, почти ритуальное. Я делаю то же самое с ним. Здесь нет спешки, нет яростного натиска, как в джунглях.

Когда мы оба стоим нагие, он снова берет мою руку, сплетает наши пальцы. Его взгляд прикован к моему лицу.

— Сегодня, — говорит он тихо, голос низкий и чуть хриплый, — нет принца. Нет амо. Нет Соларии или Вальдиры. Есть только ты. И я.

Он ведет меня к кровати, укладывает на прохладный шелк простыней. Ложится рядом. Его ладони скользят по моей коже, изучая, запоминая. Он целует мои веки, виски, уголки губ, шею, ключицы. Каждое прикосновение его губ, языка, пальцев — это слово на забытом языке, которое я, кажется, начинаю понимать всем телом.

Когда он входит в меня, это происходит невероятно медленно. Мы смотрим друг другу в глаза, и в его черной глубине я вижу не одержимость и не контроль, а… изумление. Глубокое, бездонное изумление перед тем, что происходит. Наши пальцы все так же сплетены над головой, его ладонь прижата к моей, и это чувство единения, слияния не только тел, но и чего-то большего, захватывает дух.

Он движется с такой нежностью и концентрацией, что каждая клеточка моего тела плавится, отзывается. Мы смотрим друг на друга, как на наших лицах отражается нарастающая волна, как зрачки расширяются, дыхание сбивается в унисон.

Когда я достигаю пика, это происходит с тихим, протяжным выдохом, с ощущением падения в безопасную, теплую пустоту.

И я вижу, как в его глазах, в момент его кульминации, это изумление вспыхивает ослепительной вспышкой, прежде чем он закрывает их, издавая сдавленный, глубокий стон, и обрушивается всем весом на меня, не разжимая наших сплетенных пальцев.

Мы лежим так, слившись воедино, тяжело дыша. Свет ползет по стене.

Доминик не откатывается. Он лежит, прижимаясь лбом к моему виску, и его дыхание обжигает мою кожу. Я чувствую, как бьется его сердце — часто, громко.

Слова здесь лишние. В этом сплетении тел, произошло что-то большее… Мимолетное, хрупкое, но настоящее единение…