Заступница

На новом месте

Меня несёт тётя Сара, потому что сама я почему-то идти не могу, а для Стаса я слишком тяжёлая, маленькие мы ещё. А она меня несёт, потому что мужчины, оказывается, для меня очень страшные, такие страшные, что я дрожу вся, вот тётя Сара и сказала, что не надо меня мучить.

Я закрываю глаза, поэтому происходящего не вижу, и прикусываю губу. От встряхиваний боль усиливается, но я молчу, чтобы не выдать нас случайным криком — враги же кругом. Я знаю: Стас рядом, он время от времени поглаживает меня, отчего мне спокойнее на душе, но глаза я всё равно не открываю, пока он не скажет, что можно.

Так проходит бесконечно много времени, отчего мне кажется, что путь будет продолжаться долго-долго. Но всё когда-нибудь заканчивается, и в тишине, прерываемой шорохами, что-то тихо скрипит, а потом меня осторожно кладут на мягкое.

— Вот тут и поживём, — ласково произносит тётя Сара, погладив меня по лицу. — Ох, мэйделе… — вздыхает она.

— Можешь открывать глаза, мы в безопасности, — говорит мне Стас, усаживаясь, насколько я чувствую, рядом.

Я, конечно же, сразу распахиваю глаза, оглядываясь вокруг. Мы в небольшой комнате находимся, потолок буквально нависает, но мне не страшно, главное, что не на улице. А ещё — намного легче дышать становится, и, кажется, не так сильно уже болит. А это, по-моему, уже хорошие новости. Я хочу спросить любимого, где мы находимся, но он меня понимает и без слов.

— Это схрон, — называет он непонятное слово. — Ещё, кажется, довоенный. Место такое под землей, где нас очень сложно найти, понимаешь?

— П-понимаю, — киваю я ему, потянувшись. — Я с-слабая…

— Всё будет хорошо, — он гладит меня по голове, как мне нравится. — Вот поправишься, и будем ждать того, о ком Смерть говорила, помнишь?

— П-почти н-нет, — признаюсь я, потому что память, кажется, куда-то утекает.

Стас убеждает меня, что ничего страшного в этом нет, потом вешает свой автомат на гвоздик и снимает верхнюю одежду, на куртку похожую. Я же решаю расспросить его о тех моих мыслях, по поводу старого мира. Больше заняться нам, по-моему, нечем, а так я хотя бы отвлекусь от того, что не хожу, Страшно мне от этого. Как всё-таки быстро меня бункер изменил…

— С-стас… — зову я его, — я в-вот ч-что п-подумала… К-когда з-замерзала, м-мне п-показалось с-странным всё…

— Я уже размышлял об этом, — вздыхает любимый. — Как-то неожиданно нас всех из разных мест погнали на экскурсию. Детдом-то у нас один был, но мы уже давно по общагам…

Значит, могло быть так, что всё подстроено было, могло. Тогда, получается, только я не вписывалась в планы, или… Мог ли Валера специально втираться ко мне в доверие? Ну, например, чтобы потом шантажировать папу? Или я уже слишком много напридумывала? Наверное, напридумывала, потому что точно же не узнаем…

Мне кажется, что-то готовится, но вот что именно, непонятно. Предчувствие такое странное… Я рассказываю Стасу о предчувствии, он мне кивает и улыбается. Ну правильно, пока он со мной, мне никакие предчувствия не страшны, потому что любимый рядом.

— У нас ещё школа будет, — произносит он. — Мы же дети, вот и будем учиться. Правда, сначала нужно тебя хоть немного восстановить. Но когда выздоровеешь…

— Я н-на в-всё с-согласна, — отвечаю ему, потому что это действительно так.

А затем приходит тётя Сара, потому что мужчины, даже тот, нестрашный, к нам не идут — не хотят меня пугать. И вот она предлагает мне не говорить, а петь, потому что заикание у меня от страха и боли, и какой-то Ребе говорит, что это может помочь. Я пытаюсь попеть, хотя хриплю ещё немного, но у меня получается не заикаться, и это такое счастье! Просто не объяснить какое!

— Вот и молодцы, — кивает мне тётя Сара. — К вам пионерки наши собрались, не возражаете?

— Не возражаем, — отвечает Стас, переглянувшись со мной, — пусть приходят. Лера только мужчин пугается, и то не всех, как я подозреваю.

— Вот и умница, — улыбается она мне. — Как вы тут?

— Хорошо, — пропеваю я, сразу же начав улыбаться, потому что здорово не заикаться. Теперь мы можем со Стасом разговаривать без того, чтобы ждать, пока я произнесу слово, по полчаса!

Тётя Сара рассказывает, когда обед, а потом делится новостями. Отряд сейчас сидит тихо, что бы это ни значило, потому что в городе большой «шухер»[28], даже связных всех забрали и не выпускают. Наверное, это из-за поезда, ну это она так думает, точно неизвестно. Поэтому все сидят на «базе». Это слово я переспрашиваю, и тут оказывается, что найденное место, где мы все живем, было подготовлено в самом начале войны, но почему-то не использовалось, а тут даже оружие есть. Поэтому его так и называют.

— Я себе сделала[29] мнение, что завелась лярва[30] какая среди других отрядов, — вздыхает тётя Сара. — У нас-то точно нет, а вот у бадаевцев[31]…

— Тогда хорошо, что мы вовремя убежали, — отвечает ей Стас. — Значит, Лерочка не попадёт к этим…

— Хорошо ушли, собрались в одно мгновение и — бикицер[32], — улыбается она. — Так что большого гембеля[33] избежали.

Она прощается с нами, чтобы подняться по лестнице и двинуться к себе домой, а я улыбаюсь. Столько незнакомых слов! Надо будет выучить их все, чтобы тётю Сару понимать, ну и других тоже, раз уж нам тут жить. Вот в этом схроне можно жить, и никто-никто не найдёт, что мне очень нравится. Под небом ходить я всё-таки боюсь немного. Кажется, стоит только на солнце выйти, и меня убьют просто обязательно! Любимому тоже не очень комфортно под небом, он сам сказал… Наверное, ядерная война нас сильно изменила.

Как ни странно, но мне очень спокойно здесь. Двухэтажная кровать, стол, три стула, какие-то ящики и что-то похожее на древнюю лампу, хотя именно лампа у нас тоже есть, она на горючем работает и освещает всё вокруг. Стас знает, как с ней обращаться, а я нет.

— Мне дядя Сёма всё рассказал, — отвечает мне любимый на логичный вопрос. — Когда понял, что я не узнаю никого, то начал рассказывать, поэтому я задержался.

Наверное, дело не только в том, что ему всё рассказали, но и ещё в чём-то, только не очень понятно, в чём именно. Но я думаю, он мне расскажет, потому что нам же вместе всю жизнь жить, и хорошо бы, чтобы она длинной была. Мне очень хочется жить долго-долго, и чтобы детки…

Тётя Сара уходит, а меня Стас укладывает набок, чтобы не так больно было. Болеть долго будет, я помню, ну и маленькая я, по сравнению с тем, что было… тогда. Кстати, о «тогда».

— Вагон, который за нами ехал, — пропеваю я. — Отцепили на предыдущей станции. Ну ещё до тревоги.

— Как так? — удивляется Стас, явно что-то припоминая. — Мы же в первом ехали!

— К-как в п-первом? — я даже забываю пропеть свой вопрос.

— Нас всех в первый вагон загнали, — объясняет мне любимый. — И кроме нас там никого не было… А ты почему вошла именно в него?

Я задумываюсь, вспоминая. Почему мы вошли с… Валерой именно в этот вагон? Вот поезд приезжает, я иду к нему… И тут мне вдруг вспоминается: рука Валеры на моей мягко направляет именно в первый вагон, вокруг которого довольно много мужчин. Почему я не обратила на это внимания тогда? Была погружена в свои мысли, вот почему! Но, значит, он специально? Он знал? Была ли его растерянность наигранной?

— Между станциями мы долго ехали, — продолжает вспоминать Стас. — Значит, могли уехать на другую ветку… Если с максимальной скоростью, то, получается… — он морщит лоб.

— Нас могли увезти далеко, — понимаю я, в последний момент вспоминая, что нужно петь. — А бить у вас действительно обычное дело?

— У парней нет, — качает он головой. — А вот у девок… Девушек — я не знаю, мы мало общались.

А ведь это необычно — в одном детдоме, и мало общались. И ещё вопрос про сопровождающего — откуда он взялся? Очень много вопросов, на которые ответа мы уже не найдём, но вполне может так быть, что всё было подстроено. Вот как они разрядили телефоны непонятно только.

— Там полигон есть… Всякое-разное испытывали, а мы были под землёй, — объясняет мне Стас. — Электромагнитный импульс — это не обязательно ядерный взрыв. Всё-таки середина века, технологии разные…

— К-как? — поражаюсь я этой фразе.

Я рассказываю Стасу, что, когда покидала Туапсе, на календаре был семьдесят первый год, а он говорит «середина». Но как такое может быть? Любимый уверенно говорит о пятидесятых годах, отчего мы замираем, ошарашенно глядя друг на друга. Я задумываюсь… Между нами почти двадцать лет? Такого не может быть, потому что Валера. Именно моя переписка с Валерой и исключает эту мысль.

— Т-точно б-были с-семидесятые, — качаю я головой.

— Правду мы не узнаем, — констатирует мой любимый. — В бункере что угодно подсыпать могли, а органическая химия с человеком и не такое сделать способна, я читал.

— П-правду м-мы н-не уз-знаем, — всхлипываю я.

Любимый обнимает меня, а я понимаю, что всё могло быть театром для чего-то… ну шоу какое-то для избранных, или ещё что-то. Мои меня могли искать — или не искать, но если бы получили от меня послание какое-нибудь, то мало ли что могло быть. Или вдруг их шантажировали мною. Или… Я не знаю!

— Предлагаю прошлое оставить прошлому, — гладит меня любимый, на что я киваю.

Главное мы узнали — самое начало было очень странным, так что вполне могло быть и постановкой, а могло и не быть. Но почему-то только сироты и я… Валера… Не помню, были ли у него родители. Причём за большинство заступиться было просто некому, поэтому… Однако Стас прав — мы ничего не узнаем. Там мы оба умерли, и больше ничего не будет. Нельзя вернуться, чтобы посмотреть, поэтому любимый прав — нужно жить дальше. Может быть, тот бункер меня подготовил к этой жизни, чтобы я не сошла с ума от этой боли и осознания, что со мной делали и хотели…

— Здравствуйте, ребята! — верхний люк мы не закрыли, поэтому «пионерки» спокойно спускаются по лестнице к нам. — А мы к вам!

— Здравствуйте, — улыбается Стас. — Лера вас не помнит. Она ничего не помнит, поэтому ей нужно всё снова рассказывать.

— Мы знаем, — кивает одна из «пионерок».

Девочка со светлыми, кое-где седыми волосами и зелёными глазами, оказывается Идой. Это имя такое. Она одета в длинное, почти до пяток, серое платье с красным, что-то смутно напоминающим галстуком на шее. Вторую зовут Катей. У неё тёмно-русые волосы, серые глаза и очень серьёзный взгляд. Одета она тоже в платье, но не такое длинное, как у Иды, ну и красный галстук, тоже что-то означающий, находится у неё на шее.

Оказывается, они пришли, чтобы вернуть нам галстуки, которые мы сдавали, потому что я была связной, а Стас ходил убивать фашистов, и галстук надевать было бы неправильно — он издали виден. Но так как я ничего не помню, девочки начинают рассказывать мне о том, что такое пионерская организация, зачем она нужна и что делает, а я слушаю их, приоткрыв рот от удивления.

Главное — не то, что они рассказывают, а как! Они искренне верят в то, что говорят, их слова совсем не такие, как по телевизору, а наполнены какой-то внутренней силой и верой. Наверное, коммунизм — это тоже такой Бог, который обязательно придёт, чтобы погладить. Мне нравится быть частью Пионерии, тем более что меня никто не спрашивает. Поэтому мне на шею повязывают галстук, и я пропеваю, что всегда готова к борьбе, ну это-то правда…

— А почему она поёт? — спрашивает Катя, но не зло, ей действительно интересно, я слышу по интонациям.

— Заикается, наверное, помнишь, как у меня было? — отвечает ей Ида.

— Заикается, — подтверждает Стас. — Чуть не замучили мою маленькую… — ласково говорит он, а я спрашиваю Иду, почему она заикалась.

И она, ничуть не смущаясь, рассказывает мне почему. И об убитой на её глазах семье, и о том, как именно её спасли партизаны… Я понимаю, что мне ещё очень сильно повезло, потому что всё могло быть намного, намного хуже. Я думала, со мной поступили бесчеловечно, а оказывается, это ещё повезло — и спасли меня вовремя, и вообще…

Фашисты очень страшные, просто жуть какие, поэтому и Катя, кстати, почти не улыбается. Две оставшиеся совсем одни девочки, которых спасли партизаны, и не просто, а дали семью. Они больше не сироты, потому что у каждой есть кто-то, кого и Ида, и Катя могут назвать мамой. И, по-моему, это важнее всего. Нас опекает тётя Сара, но мы пока, по словам Иды, не можем никого принять в родители, а как только сможем, они у нас сразу же появятся. Вот от этой фразы я задумываюсь и вижу, что Стас тоже ошарашен.

«Там» были детские дома, не один и не два, сироты не заканчивались, а тут война, страх, ужас, умереть можно каждую минуту, но люди готовы дарить детям маму и папу. Будь у меня выбор, я бы осталась тут, это я понимаю совершенно чётко.