Заступница

Мира

Полгода пролетают почти незаметно. Маленький ребёнок отнимает сил значительно, да ещё учеба, много новых знаний, да так, что голова пухнет. Ладушка моя была нам полугодовалой, как оказалось, вручена, поэтому сейчас она уже очень активно учится ходить. Ну и скелет, выреванный у Кощея. Доченька его честно наревела, просто горжусь такой целеустремленностью. Так что личная нянька у Ладушки нашей тоже есть. Как ни странно, но другие дети скелета тоже не пугаются, а у него лишь одна забота — не разобрали бы на составляющие.

Сегодня нам в школу, что воспринимается скорее как отдых, несмотря на то, что идём мы не в первый, а сразу в третий класс. Яга-то нас обоих хорошо в отварах, снадобьях и ведовстве поднатаскала, а Кощей — во всём остальном, включая колдовство. Очень интересное оно, оказывается, это самое колдовство, много чего может, но и зарываться нельзя — наказание за гадости последует немедленно, и ещё поди знай, что за наказание… Поэтому мы решили: лучше никуда не спешить.

Так что, расцеловав доченьку и попрощавшись с мамочкой, усаживаемся в карету. Теперь у нас есть четыре часа на отдых. Несмотря на то, что мы оба очень любим Ладушку, души в ней не чаем, но короткие мгновения отдыха любимая доченька очень хорошо научила нас ценить. Вот и едем мы в школу, чтобы немного отдохнуть. Первый урок у нас колдовство, а затем ведовство и математические науки. То есть на первых двух вполне отдохнуть можно.

Тут мимо едущей кареты проносится нечто, заставляющее меня замереть. По виду это похоже на простую русскую печь, но почему-то очень целеустремлённо куда-то движущуюся. Народные сказки я знаю не так чтобы очень хорошо, поэтому ошарашенно смотрю на сразу заулыбавшегося Стаса.

— Печь увидала? — понятливо кивает он. — Это Емелькина транспортная компания, здесь самодвижущиеся печи автобусы заменяют.

— Ой, точно… — припоминаю я рассказанное нам. — Говорили же, но вижу я это дело впервые.

— Да, впечатляет, — соглашается любимый, обнимая меня.

Я же просто расслабляюсь. Ну, подумаешь, самоходная печь… Правда, выглядит поначалу очень необычно, потому что она жёлтого цвета, даже ближе к оранжевому. У меня ассоциаций нет, а вот любимый объясняет мне, почему лекари на печи смотрят с ностальгической улыбкой. Ещё до Оборонного Союза, который у нас просто Союзом называют, была такая страна — Советский Союз, и там автобусы именно такого цвета и были. Оборонный-то все знают, он в двадцатых где-то возник, когда человечество чуть не закончилось в очередной раз. А о Советском Союзе я почти ничего и не знаю. Впрочем, это и неважно, а важна сейчас у нас школа…

Яга очень помогла мне, поэтому я больше не боюсь мужчин, а доченька научила быть ответственной. Так что едем мы сейчас спокойные, как два кирпича. Вот и несуразное с этого ракурса здание школы показалось. До возвращения Милалики ученики жили при школе, и спасения потому не было. Всё оттого, что лупили в ней так, что я б наверняка сломалась. А потом вернулась царица наша и прекратила эту вакханалию.

Я уже знаю, зачем существовала школа, почему мучили детей, особенно девочек, и для чего из Тридевятого делали совсем не сказку. Но Милалика спасла всех, поэтому всё правильно я когда-то давно решила. Не будь Милалики, не было бы и всего этого: доброй сказки, ласковых рук и осознания, что нас здесь любят. Так что всё правильно случилось, я твёрдо это знаю.

Карета останавливается, любимый мой протягивает мне руку. Наш класс на пятом этаже, чтобы случайными колдовскими эманациями младших не задеть. Ну это я уже знаю, потому что Яга очень подробно нам всё рассказала — и об устройстве школы, и о том, что не принято уже происхождением кичиться. Я даже её сначала тогда не поняла, а легендарная объяснила мне, значит, что мы в царскую семью входим.

Впрочем, сейчас у нас другая проблема — третий класс. В третьем классе нынче учеников, включая нас, всего-навсего шестеро. Потому что три года назад в первом классе недобор был. Так случается. Бывает, косяком идут, а бывает, и нет никого почти. Не только из Изначальных миров, но и дети Тридевятого… Школа-то далеко не одна, вот и предпочитают рядом с домом селиться, а не в столицу путешествовать. Впрочем, это и хорошо… Значит, четверо.

Вот и последние ступеньки. Сейчас направо повернуть надо, а там сразу же дверь класса. В стародавние времена на этом этаже были спальни, кабинет вот этот и в другом конце коридора — экзекуторская. То есть там больно били попу и ещё что-то делали, но я не уточняла. Хорошо, что Милалика это прекратила, потому что у меня где-то в глубине души страх шевелится. Всё-таки столько в основном девочек боялись и кабинета, и… остального… Да… Хорошо, что у нас есть Милалика.

— Приветствуем всех, — здоровается Стас, входя в кабинет.

— Здрасте, — негромко произносит девочка лет двенадцати, сидящая прямо у входа.

Странно, по идее, мы должны быть тут самыми младшими, но я вижу, что эта девочка одного с нами возраста и какая-то забитая, что ли… Непорядок чудится мне в том, что я вижу, но действовать не спешу, решив понаблюдать сначала.

— Привет! — двое мальчиков держатся вместе, а ещё одна девочка выглядит вполне весёлой, но вот все они не смотрят в сторону двенадцатилетней.

— Привет, меня Велеславой зовут, — я подсаживаюсь именно к младшей. — А тебя?

— Мира… — почти шепчет она, поднимая взгляд. И столько в нём неверия и надежды, что я просто обнимаю её, сразу же заметив, что оберегов на ней нет.

— Ста-а-ас! — зову я любимого, о чём-то разговаривающего с остальными. — Погляди-ка!

— Что такое? — удивлённо спрашивает он. — Постой-ка, что за…

Я понимаю — он Миру не видит, зато замечает, что я кого-то обнимаю и перестраивает зрение, как Кощей рассказывал. Я же глажу девочку, пытаясь её расспросить, а она только плачет. Прижимается ко мне всем телом и горько плачет, но остальные трое школяров никакого внимания на это не обращают. Так очень неправильно!

— Проклятье на ней какое-то, — сообщает мне Стас. — Отчего я её обычным зрением не вижу.

— Меня никто не видит… — плачет Мира. — Совсем никто… Я уже на всё согласна, а меня не видят!

И столько боли в её голосе, что я понимаю: ещё немного, и наша новая знакомая просто погибнет. Поэтому я хватаюсь за лекарский оберег, взывая через него о помощи. Я прошу прибыть как можно скорее, и колдовской прибор откликается, начиная ритмично помаргивать красным камнем.

— Это кто у нас такой затейник? — интересуется лекарь Сергей, снимая с девочки очень сложное, как он говорит, проклятье. — И почему раньше не заметили?

— Когда тебя видеть перестали? — интересуюсь я у Миры.

— С месяц… — всё ещё всхлипывая, отвечает она. — Как… Как… А я не хочу!

— Стоп, не рассказывай, — мой Стас хмурится и тянет из кармана заветную коробочку.

Это телефон местный — блюдце маленькое, а по нему кружит яблочко ещё меньше по размерам. И вот связаться можно с кем угодно, а с кем любимый связаться-то хочет? С Кощеем, что ли?

— Сестре позвони, — просит он меня, протягивая коробочку.

— Ну, неудобно же… — начинаю я и осекаюсь. Любимый прав.

Проклятье очень непростое, ребёнок чуть не погиб, кто знает, как она питалась и где спала в условиях, когда её можно только в специальный оберег увидеть. Ну ещё я могу, и Яга, конечно, тоже, вот только нет у третьего класса уроков с легендарной нашей директрисой, потому, наверное, никто и не заметил.

— Здравствуй, дядя Сергей, — здороваюсь я, потому что на вызов отвечает не сестра, а её муж. — У нас в школе что-то очень нехорошее всплыло.

— Ничего не делай, сейчас стража будет, — немедленно отвечает он мне.

— Хорошо, — киваю я, решаясь всё же объяснить. — Тут девочку очень странно прокляли, непонятно кто, а зачем… учитывая, что она говорит, что на всё согласна…

— Т-твою… — рычит царь. — Сейчас всё будет!

Муж Милалики — царь Тридевятого, поэтому сам-то он может и не суметь приехать, но вот людей пошлёт, которые всё сами сделать способны, нам только обождать надо. Всё-таки какая-то маленькая Мира для третьего класса, да и то, что её не хватились соученики, необычно, по-моему. Что-то совсем странное тут творится…

— Полежишь в больнице, в себя придёшь, — рассказывает горько плачущей Мире планы на ближайшее будущее доктор Варя.

— Погоди, — останавливаю я её. — Может быть, лучше у нас? Отогреем маленькую, — это слово вырывается будто само собой, — накормим хорошенько, там и отойдёт. Как считаешь?

— В тепле-то всегда лучше, — кивает мне лекарка. — Тогда так и порешим.

— Я… ты… — опять Мира на меня большими синими глазами, полными слёз, смотрит и неожиданно говорит. — А ты меня не бросишь?

— Не брошу, — вздыхаю я, обнимая девочку, кажущуюся сейчас даже не двенадцатилетней. По развитию тела да, а вот психически… И это, на самом деле, очень нехорошо.

Тут и царёвы стражники прибывают, а я понимаю: наш первый день в школе переносится на завтра, потому что сейчас нам домой надо. Искупать Миру, накормить и спать уложить. Такое ощущение, что она и не мылась этот месяц, а, учитывая худобу, чем питалась, тоже непонятно. Значит, надо с ней очень аккуратно обращаться, чем мы сейчас со Стасом и занимаемся.

— Стража разберётся, — кивает мне папочка, прибывший вместе со стражниками. — Не волнуйся, маленькая, и отправляйся с сестрёнкой домой.

Мира, услышав, как её назвали, замирает, будто не в силах пошевелиться, а я негромким голосом, чтобы новоявленная сестрёнка не слышала, рассказываю ему мои мысли по поводу того, что хотели с ребёнком сделать, и вот от моего рассказа папочка становится всё смурнее.

Тридевятое не просто сказка, здесь и люди живут. А люди бывают очень разными, хоть Милалика и постаралась предусмотреть абсолютно всё. Но подлость людская никуда не делась, потому дело может оказаться до невозможности грязным, ибо проклятье на Мире было материнским. Лишь услышав это, я понимаю, что злюсь, потому что проклинать своего ребёнка…

Папа помогает нам троим устроиться в карете и отправляет домой, а у него самого сейчас много работы. Мира сидит в моих объятиях и тихо рассказывает о своей жизни. Я слушаю её… Вот у меня доченька, пробившаяся сквозь миры душа, — я и помыслить не могу, чтобы ей что дурное сказать! Мамочка меня ждала, даже когда стало известно, что нет меня больше! А они… они… они… Родную дочь как прислугу использовали лет с пяти. Оттого она так юно выглядит — сердце расстроилось, потому что в страхе жила. Тяжёлая работа, колотушки и избиения, даже несмотря на указ Милалики! Наложили на ребёнка проклятье запрета, и не заметил никто… Проклятье то для сохранения тайны накладывается и совсем не на детей…

Так мы и приезжаем домой, где малышка моя уже ждёт родителей, сразу же бросаясь ко мне. А Мира опять плачет, глядя на то, как мы обнимаем наше волшебное чудо. Но тут вступает мамочка, сходу называя её «доченькой», принимаясь гладить и утаскивая мыть. Ну и мы всей толпой помогать идём, потому что Мира наша сестрёнка. Она ещё в это не верит, но это именно так и никак иначе. Материнское проклятье ребёнка биологических родителей практически всегда исключает, потому что это приговор в Тридевятом. Убийство ребёнка это, хоть она и жива. Царь с царицей такого очень не любят, это я уже знаю, так что нас становится сразу больше. Вот такая сказка.

Ну а затем помытая Мира пытается есть совсем немного, но со мной такое и у Ладушки никогда не проходило, поэтому новая сестра сидит рядом с доченькой моей, и обе открывают рот, когда я ложку подношу. Ладушка-то уже и сама может, но просто обожает, когда кормит мама или папа, а Мира просто в шоке, потому что я же не просто так кормлю, а с потешками, с шутками, прибаутками…

— Вы… Я… — пытается опять сформулировать сестрёнка. — Что со мной будет?

— Ну что будет… — мамочка будто раздумывает. — Будешь ты мне доченькой, а Веле — сестрой. Согласна?

И опять начинается слезоразлив. Мира верит как-то сразу, просто с ходу, попав в тёплые ласковые мамины руки, поэтому первое робкое «мама» звучит довольно скоро. А там и папа с работы возвращается, обрадовавшись ещё одной своей дочке. И оттого, что её так быстро приняли, моя сестрёнка, видимо, решает побить знаменитый рекорд Несмеяны.

Это байка, конечно, о рекорде Несмеяны, потому что тут сказка о ней была очень грустной, но шутят так все вокруг, а Мира, ощутив себя дома, успокаивается. И вот когда сестра и доченька уже уложены спать, папа начинает свой рассказ. Он понимает, что нам знать надо, потому что у сестрёнки и кошмары, и страхи полезут обязательно.

— Мать её считала, что дитя ей подкинули, — объясняет папа, — забыв о том, что рожала. Почему она так считала, выясняется, но, скорее всего, подлили чего-то. Нужно было им наследницу извести.

— То есть грязь? — интересуется Стас.

Действительно, получается, грязь. Кому и чего было нужно, выяснит стража. Мать девочки после своего проклятья два часа прожила, рассыпавшись прахом, так что там воздаяние само сработало, а вот саму девочку… С ней хотели нехорошие вещи сотворить, насколько папа выяснил, поэтому будет царский суд.