Заступница

Тридевятое

Там, где били, начинается воспаление, об этом говорит тётя Сара. Значит, что-то ещё делали, не только били, а что — она не знает, при этом боль не утихает, хоть и становится привычной. Любимый понимает, что это значит — нужна связь, нужны медикаменты, которых у нас почти что и нет.

— Можно попробовать йодом, — неуверенно произносит она, — у нас есть немного, но выдержит ли сердце?

— П-почему? — спрашиваю я.

— Это очень больно, мэйделе, — вздыхает тётя Сара. — А тебе уже точно хватит…

— Значит, придётся идти в город, — вздыхает Стас.

— Нет… нет… нет… — плачу я, не желая отпускать его туда, где звери.

Но в этот самый момент тётя Сара замирает, будто её выключают, и в нашей комнате-схроне появляется совсем другая женщина. Одета она в необычное, на мой взгляд, платье. Оно расписано смутно знакомыми узорами, ещё, кажется, чем-то сверкающим украшена. Незнакомка смотрит на нас, вздыхает, а в руках Стаса уже и автомат как по волшебству появляется, не увидела даже, когда он его снял с крючка.

— Здравствуйте, — произносит она, ещё раз вздохнув. — Имя мне Кикимора Александровна, я сопровожу вас в школу Ведовства.

— Видимо, именно о вас Смерть говорила, — понимает мой любимый. — Только Лера не ходит, замучили её почти.

— Я понесу маленькую ведунью, — отметает возражения Кикимора Александровна. — Там вам помогут.

Она совершенно уверена в своих словах, поэтому у меня появляется надежда. Но при этом тётя Сара совсем не двигается, как будто умерла стоя, потому что и не дышит, кажется. От этого зрелища мне немного страшно. Стас же отлично понимает моё состояние, погладив меня, отчего я опускаюсь обратно на подушку.

— Попрощаться дадите? — спрашивает её мой самый любимый на свете мальчик.

— Прощайтесь, — кивает Кикимора Александровна, и в этот момент тётя Сара начинает двигаться.

— Вот и хилф[34], — приветливо улыбается она. — Ингеле, мэйделе, вы сейчас идёте в свою нейе лебн[35]. Будьте счастливы, дети!

Она будто знает что-то, чего не знаю ни я, ни Стас, обнимает нас обоих на прощанье, успев шепнуть, что нас здесь всегда помнят и ждут. И я верю ей, потому что она очень хорошая. Затем тётя Сара берёт меня на руки, прижав к себе в последний раз, а я не знаю, хочу ли уходить с этой Кикиморой или нет. Здесь мы почти что дома, пусть и война, но что будет там?

— Вас никогда не разлучат, дети, — произносит Кикимора Александровна. — И принуждать тоже не станут.

— Тогда ладно, — кивает Стас, тем не менее держа автомат так, чтобы, в случае чего…

— Да откроется Путь! — сопровождающая хлопает в ладоши, и на стене схрона появляется дверь. Тётя Сара передает меня ей и снова замирает, как поставленный на паузу фильм, я осматриваюсь по сторонам, прощаясь с нашим домом, с тётей Сарой, со спасшим меня дядей Изей… Пусть у них всё будет хорошо!

За дверью обнаруживается длинная чёрная дорога, которая пролегает между звёзд. Она окружена звёздами сверху, с боков, снизу — кажется, мы плывём среди бесчисленного множества звёзд. Они совсем почти не мерцают, чуть освещая наш путь, но не кажутся холодными.

От того, как меня держат, боль резко усиливается, поэтому я закусываю губу, надеюсь, не до крови, потому что почти невозможно терпеть. Не знаю, что со мной сделали, но такую боль испытывать, по-моему, совсем невозможно, и я даже, кажется, тихо поскуливаю.

— Что такое? — удивляется Кикимора Александровна. — Страшно?

— Больно моей Лерочке, — отвечает ей Стас, потому что я не могу, я давлю крик. — Очень больно ей…

— Больно⁈ — становится очень серьёзной сопровождающая и что-то явно делает, потому что дорога как-то внезапно упирается в дверь, которую я почти не вижу — марево какое-то.

За дверью закуток, какой-то стол, что ли… Кикимора Александровна опускает меня на него, затем проводит руками надо мной, хмурится, хлопает в ладоши, и тут боль начинает отступать, отчего я часто, затравленно дышу, как после долгого бега. Тяжело вздохнув, она аккуратно берёт меня на руки и заходит в следующую дверь. Там горит синий свет, и я снова оказываюсь на полу, что совсем не причиняет мне боли. Рядом со мной присаживается на колено и Стас, держа автомат наизготовку. Женщина уходит куда-то вперёд, там открывается очень светлый проём, как тогда, у фашистов. Я зажмуриваюсь и начинаю плакать, потому что понимаю — нас убьют. Сначала будет очень больно, а потом петля…

Свет в комнате мигает раз, два, а затем… я не знаю, что происходит, потому что платье на мне дёргается, отчего боль возвращается с новой силой, от которой я теряю сознание, но как-то очень быстро снова возвращаюсь, чтобы увидеть двух взрослых, один из которых что-то объясняет любимому, брезгливо отодвинув ствол его оружия, а Стас, кажется, растерян.

— Молодая гвардия, т-твою! — в сердцах произносит женщина, что-то делая руками надо мной. — Серёжа!

— Что, любовь моя? — поворачивается к ней названный Серёжей, при этом он перестаёт обращать внимание на Стаса.

— Воспаление у девочки и много нехорошего, как из подвалов гестапо, — сообщает ему врачиха. Ну, она похожа на врачиху очень сильно, поэтому врачиха, наверное.

— Судя по автомату мальчика, очень может быть, — пожимает он плечами. — Учитывая, что позвал нас артефакт, они ещё и на свет выходить боятся. А почему? — спрашивает он меня.

— Радиация… — автоматически отвечаю я. — И верёвка…

— Её румыны вешали, — объясняет Стас, явно вводя докторов в ступор.

— Варя! Потом разберёмся, — произносит Сергей, объясняя нам затем, что нас надо доставить в больницу.

Они вдвоём обсуждают что-то непонятное, а я только поскуливаю в руках моего любимого, потому что боль опять усиливается. Она постепенно становится очень сильной, дёргающей, отчего я сама не понимаю, где нахожусь. В следующее мгновение оказавшись в воздухе, я только визжу, но тут же рядом обнаруживается и Стас, поэтому я прижимаюсь к нему, закрыв глаза. Очень страшно мне. И больно.

Мы куда-то летим, а потом, видимо, долетаем, потому что я слышу звук захлопнувшейся двери. Какой-то очень страшный рёв сверху заставляет меня испугаться, но затем я открываю глаза, обнаружив себя лежащей в какой-то повозке. Транспорт совсем не страшный, но звука мотора я не слышу, хотя, наверное, уже и отвыкла ото всех звуков…

— Девочка и мальчик, лет по двенадцать, — слышу я голос Вари. — Такое ощущение, что проволокой били, а потом соль втирали, или перец даже. Кровоточивость, сильные боли, начало воспалительного процесса.

— Они истинные, — комментирует Сергей. — При этом оба боятся открытых пространств, радиации, но… Тут или трусы надеть, или крестик снять[36], какая радиация с таким оружием?

— Да… непонятно… — тянет доктор Варя. — Разберёмся.

Меня гладит мой любимый, поэтому мне совсем не страшно, только почему-то очень-очень больно…

Новости делятся на хорошие и не очень. Мне уже не больно, совсем! Мы с любимым в больнице лежим, где кроме нас никого нет. В палате точно мы двое, и всё. Палата без окон, поэтому мне спокойно на душе, а так как не больно и Стас рядом, то и совсем всё хорошо. Не очень понятно, что у меня с ногами, а заикание странное — после отвара не стало лучше, поэтому я пою.

Я не очень понимаю, где мы находимся и что будет дальше, но почему-то не беспокоюсь, а вот доктора, который Сергей, я испугалась чуть ли не до дрожи. Стас на него даже автоматом замахнулся, поэтому со мной работает только докторша. Её зовут Варварой, она хорошая, кажется, хотя, когда перевернула меня, я всё равно заплакала, поэтому теперь на боку лежу, пока всё не заживёт полностью.

— Давайте поговорим, — предлагает нам доктор Варя, заходя в палату. — Готовы?

— Готовы, — кивает обнимающий меня Стас, а я просто киваю.

— Вы сказали о радиации, но одежда у вас, да и оружие из тех времён, когда ядерной бомбы ещё не было, — объясняет нам докторша, она тут называется лекаркой, я слышала!

— В нашем мире прошла война, — начинает мой любимый. — Точнее, нам сказали, что была бомбардировка, но у нас есть сомнения, у обоих, — объясняет он. — Жалко, что уже не узнаешь.

— Ну почему не узнаешь… — доктор Варя задумчивая такая сидит. — Кощея можно попросить, если это важно. И что было дальше?

— Меня убили, у Леры случился выкидыш, ей восемнадцать было, — продолжает Стас, но его прерывают.

Докторша расспрашивает о том, как вышло, что я забеременела, какие порядки были в бункере и что вообще происходило, становясь всё мрачнее. Ей совсем не нравится, что она слышит, а я не пугаюсь, потому что меня любимый обнимает. А когда он меня обнимает, то мне всё равно, что происходит, я будто отключаюсь от всего мира.

— Значит, твоя беременность была результатом насилия, — заключает Варвара. — При этом тебя сначала сильно избили, а затем добавляли долгое время, демонстрируя ненависть… Что-то это мне напоминает…

— Концлагерь? — осторожно пропеваю я.

— Да не совсем, — вздыхает доктор. — Ладно, об этом потом. Что было после смерти?

Тут я признаюсь, что сама во всём виновата, потому что думала о той войне, а когда Стас исчез, хотела только умереть, вот румыны и выполнили моё желание, но перед этим… Доктор гладит меня по голове, потом что-то проверяет ещё раз и вздыхает. Мне кажется, она что-то понимает, но не говорит, что именно.

— Мы попробуем ещё один отвар, а потом будем ставить на ноги, — произносит она, как-то очень мягко и ласково, а потом зовёт мужа. Я уже знаю, что тот страшный её муж. — Серёжа, Милалику позови-ка!

— Так коронация же? — удивляется он из-за двери.

— Она только рада будет, — улыбается Варя. — Тут ещё Яга нужна срочно.

Я прижимаюсь к любимому и не реагирую вообще ни на кого. Мне и так хорошо, а что будет — совершенно неважно, потому что у меня всё есть и даже уже не больно. Кто такая Милалика и почему она нужна, я не знаю, да мне и не важно это совсем. Главное, чтобы он был…

Я обдумываю ту информацию, что до нас пока донесли. Во-первых, здесь на ты обращаются, а не на вы. Во-вторых, вокруг Тридевятое царство, что бы это ни значило. В-третьих, нас не разлучат никогда и ни за что. Ещё что-то о маме сказали, но этого я не поняла, надо Стаса спросить, а пока можно и отдохнуть. Стас ложится рядом со мной, рассказывая, что автомат здесь не работает, но, видимо, никто зла не желает. При этом произошедшее с нами не слишком понятно, а мой страх выходить на улицу они как раз принимают. Ну те «они», которые доктора.

Он обнимает меня, и я засыпаю. Мне спится сначала совсем без снов, будто я плыву в тёмной реке, а вот потом передо мной появляется женщина. Она чем-то похожа на тётю Сару — не лицом, а внутри, душой. И я чувствую, что в ней что-то родное есть.

— Веля, где ты, доченька? Я чувствую, ты в мир наш вернулась, родная моя! — зовёт она, и я чувствую — она меня зовёт!

— Мама! Мамочка! — откликаюсь я. — Я в больнице, мамочка!

— Веля, где бы ты ни была, я найду тебя! — обещает мне эта женщина.

И вроде бы я не знаю её, но она такая родная, такая близкая, что я начинаю плакать. И просыпаюсь вся в слезах, ведь где-то здесь… Я точно знаю — она где-то здесь, мама… Мамочка… Где же она!

— Что случилось, маленькая? — спрашивает меня любимый, прижимая к себе.

— Я м-маму… М-маму… — пытаюсь ему объяснить, а он целует мои заплаканные глаза.

— Точно надо выяснить, что произошло, — сообщает незнакомый женский голос.

В палату входит высокая женщина лет сорока, наверное, с внимательным взглядом, буквально пронизывающим насквозь. Она смотрит мне прямо в глаза, что-то непонятное делая, отчего мне становится не так плакательно, но вот что именно происходит, я не понимаю. Наконец незнакомка кивает.

— Ну, добро пожаловать домой, Велеслава, — произносит она, и я киваю, даже не отдавая себе в этом отчёта. Это моё имя, я знаю теперь, меня действительно так зовут. — Не плачь, маленькая, мама скоро придёт.

— Яга, ты уверена? — спрашивает от двери доктор Варя.

— Ещё бы, — вздыхает названная Ягой. — Велеслава, убиенная за год до возвращения Милалики… Уже и не чаяли найти её.

— Ого… Это сколько же лет прошло! — ошарашенно произносит докторша. — Надо выяснить, что произошло, Яга, это же необычно! У Милалики разница с полгода была, у других…

— Да, будем выяснять, — вздыхает Яга. — Так, а пока запираю я тебя, исцеляю и да будешь ты до осьмнадцати годков ото всех на запоре! — говорит она мне, отчего я чувствую себя немного странно.

— А ч-что эт-то з-значит? — спрашиваю я её.

— Менструации не будет и любиться не сможешь, — отвечает мне доктор Варя. — Потому что истинная любовь предполагает никому не нужные эксперименты, а учитывая твою историю, лучше вообще без этого обойтись, пока не повзрослеешь.

Я не понимаю, что она имеет в виду, поэтому лезу рукой понятно куда, чтобы проверить, после чего ошарашено замираю — действительно заперла. Теперь можно не бояться, потому что делать то, что сотворил Валера, со мной не во что — нет того самого органа, только гладкая кожа, и всё. Яга же меня уверяет, что после восемнадцати само появится, а пока я могу быть спокойной.

Мне действительно становится намного спокойнее на душе после этого. Точно зная, что со мной нельзя сделать того самого, страшного, я успокаиваюсь. Значит, всё правильно…