Заступница

Амс либе

Тётя Сара и дядя Изя стоят и смотрят на нас со Стасом. Мне кажется, что даже боль унялась, ведь он рядом, он пришёл… Любимый вытирает мои слёзы, очень бережно прижимая меня к себе. Он ничего не говорит, но сейчас и говорить ничего не надо, мне хватает просто того, что он рядом.

— Смотри глазами[19], Изя, — говорит тётя Сара. — Закрой рот с другой стороны[20] и просто смотри, что такое амс либе[21].

— Вундер[22], — вздыхает дядя Изя. — Просто чудо какое-то, даже и не верится… Им же и двенадцати ещё нет.

— Мальчику есть, — хмыкает она. — Она и выжила только, о нём думая, видала я такое…

Я улавливаю их разговор краем уха, вцепившись в любимого. Кажется, нет такой силы, что сможет расцепить нас, и все вокруг понимают это. Одежда на Стасе непривычная, а ещё и автомат есть необычный — он на спину закинут, я сразу и не увидела. Но мне это не важно, главное же, что он рядом!

— Я с-совсем не-некрасивая с-сейчас… — шепчу я ему, обнимая за шею.

— Ты всегда красивая, — гладит он меня. — Самая красивая моя любимая девочка.

От этих слов я растекаюсь у него в руках, а Стас очень ласковым тоном спрашивает тётю Сару, что со мной. Почему он так спрашивает, я понимаю — не хочет меня пугать, а я… мне так хорошо, когда он рядом, даже почти совсем не больно. Затем любимый укладывает меня обратно лежать, но всё равно обнимает при этом. Мы совсем не расцепляемся, как будто стали единым целым.

— Деточки, видимо, останутся тут, — констатирует тётя Сара. — То и ладно.

— Она без меня не сможет уже, — отвечает ей мой любимый. — Надо будет как-нибудь утрясти это с командирами.

— Изя за тебя поговорит, — улыбается ему она. — Шо они, не люди?

— Я ухаживать умею, — предупреждает Стас. — Особенно за моей любимой, так что могу заменить, если что.

— Вот так, Изя, видишь? — спрашивает дядю Изю тётя Сара.

Я не вижу, что происходит, потому что только на Стаса смотрю. Но он понимает, что для меня переход оказался слишком быстрым, поэтому я ничего не понимаю ещё, поэтому мой любимый убирает подушку, придерживая меня, и садится так, чтобы моя голова у него на коленях была. Я закутана в тёплое одеяло — холодно вокруг, но, когда он рядом, мне всё равно. Я счастлива, потому что любимый же рядом!

— Ты всё забыла, — говорит он мне, и я понимаю, почему — это для взрослых. — Мы с тобой в Одессе, это приморский город, в котором сейчас фашисты — и немцы, и румыны. Мы под землей, в катакомбах, поэтому нас не найдут. Голода теперь больше не будет, мы поезд… хм… максимум, могут попробовать залить газом или дымом, но вряд ли получится. Поэтому можно считать, что в безопасности. Родителей ни у тебя, ни у меня нет, убили их, нас спасли партизаны, вот и воюем…

— А т-ты все-всегда бу-будешь? — спрашиваю я его.

— Всегда, — твёрдо отвечает мне Стас. — Даже не сомневайся!

— Т-тогда я н-на в-всё с-согласна, — говорю и прикрываю глаза, потому что устала уже сильно.

— Отдыхай, маленькая, — гладит он меня таким знакомым-знакомым жестом.

А я погружаюсь в дрёму, отдыхая. Всё так быстро происходит вокруг меня, я даже не успеваю приспособиться, хотя очень хочется остановиться и понять, что вообще происходит. Но благодаря Стасу и тёте Саре, до меня доходит.

Итак, я оказалась во время Великой Отечественной Войны, о которой знаю, что погибло много людей, но мы всех победили, хоть и не до конца, получается. Можно сказать, я о войне знаю только то, что она случилась и в ней были фашисты. Стас, видимо, знает намного больше, потому что он умный. Так вот… Девочку Леру, как я поняла, поймали злые нелюди, желавшие убить и тётю Сару, и дядю Изю, и моего самого любимого мальчика на свете. Они её били, а потом, наверное, хотели сделать то, что Валера со мной сделал, поэтому она умерла, и пришла я.

А что случилось с мальчиком Стасом, я не знаю, он расскажет, наверное. Надеюсь, им там, куда уведёт тётя Смерть, будет хорошо. Я дремлю, но не сплю, потому что мыслей много. Получается у меня, что Вячеслав Игоревич даже не пытался остановить кровь, а просто нас выкинул. Но так и хорошо, я же всё равно без Стаса не смогла бы жить. Мир, в котором человечество уничтожило себя, остался в прошлом, хотя я не уверена, что именно уничтожило. Когда я умирала на снегу, мне показалось же что-то странным… Могло ли так быть, что это было неправдой?

Вот если сейчас подумать… Я умею! Если подумать… У нас внутри были только сироты, ну, в бункере. Снег был… Но он и по времени должен был быть. И холод не такой, чтобы мгновенно умереть от него. Но если ничего не было, то мои родители бы меня искали! Ну, наверное… Почему я думаю, что это могло быть просто шоу какое-нибудь? Ведь точно что-то было…

— Станислав, — слышу я сквозь дрёму мужской голос, но не пугаюсь, потому что Стас защитит, я это точно знаю, — твои выходы закончились.

— Хорошо, — негромко отвечает мой любимый.

— Сара, — просит тот же неизвестный мне человек. — Посмотри парня. Он в какой-то момент просто упал, а потом не сразу понял, где находится, хоть и вывел нас к той самой ветке, где поезд стоял.

— Девочка его на грани была, — отвечает ему тётя Сара, — вполне мог почувствовать.

Вот что случилось со Стасом! Получается, он почувствовал, что Лера умерла? Почувствовал и ушёл за ней… Значит, любил её так же, как я теперь люблю моего Стаса. Я верю, что такое бывает, потому что только такой может быть настоящая любовь, по-моему. Я открываю глаза, чтобы посмотреть на Стаса, а он улыбается. Он мне улыбается так тепло-тепло, что я просто всхлипываю, потому что это же он.

— Сейчас мы мою малышку ещё немного покормим, — говорит мой любимый. — А потом посмотрим, как бинты справляются. Очень больно?

— К-как в пе-первый р-раз, — отвечаю я ему, зная, Стас поймёт, что я имею в виду.

— Шутит ребёнок, — вздыхает тётя Сара.

Тут только до меня доходит, о каком «первом разе» она думает. Смутиться я не смущаюсь, после всего того, что со мной делали, смущаться просто невозможно. А ещё хорошо, что мы под землей, мне так спокойнее. Кажется, в условиях бункера я прожила совсем недолго, но на самом деле это меня навсегда изменило. Впрочем, и здесь мало что изменилось. Потому что в городе враг, а это значит, что там, на улице, нас всё равно ждёт смерть. Не от радиации, так от петли… Я будто снова ощущаю колючую верёвку на шее, закашлявшись.

Хрипло закричав, я открываю глаза, судорожно пытаюсь вздохнуть и унять бешено колотящееся сердце. Меня обнимает и гладит Стас, разбуженный моим кошмаром, в котором меня вешают. Медленно затягивающаяся на шее верёвка тянет вверх, становится нечем дышать и… Всю ночь. Стоит только закрыть глаза, и сон повторяется снова и снова.

— Маленькая моя, — обнимает меня любимый. — Это прошло, этого не будет…

— Ве-верёвка… — произношу я.

— Всё пройдёт, любимая, — вздыхает он, а потом поворачивает меня на бок, укладываясь рядом на каменной моей кровати. — Давай так попробуем.

Я киваю и послушно закрываю глаза. В этот раз сон приходит как-то очень быстро, заставляя меня растворяться в Стасовой ласке. Даже боль, мучающая меня, становится меньше, уходя куда-то, где совершенно мне не мешает. Я чувствую себя плывущей в тёплых водах моря. Чуть вдалеке виднеется берег, там лежат наши со Стасом вещи, никому не интересные, а я плыву с ним рядом, даже не плыву, а больше просто лежу на воде, потому что совершенно, необыкновенно счастлива. С пронзительно-голубого неба светит жаркое солнце, заставляя меня жмуриться, а все беды кажутся небывалыми. Будто не было ничего, только мой Стас есть, и я…

Я понимаю, что это сон, просто волшебный, необыкновенный сон, в котором нет места кошмару. Кажется, нам здесь совсем мало лет, но полюбили мы друг друга совсем в другой жизни, когда были взрослыми. Значит, любят не сердца, а… души?

А ещё я вижу большое здание, но какое-то несуразное, на картинку похожее или кадр из древнего мультика, вокруг него ходят девочки и мальчики, такие же, как мы со Стасом. Они одеты, как в очень старых фильмах-сказках, и ещё мне кажется увиденное чем-то неуловимо знакомым. Только я всё никак не могу понять, что в этом такое, будто виденное уже мною однажды…

Я открываю глаза, чувствую себя выспавшейся и отдохнувшей. Рывком возвратившуюся боль я вполне могу игнорировать, ну или хотя бы не так сильно плакать. А ещё мне в туалет надо, а как здесь в туалет-то?

— Проснулась, любимая, — негромко произносит Стас. — Сейчас я тебе помогу.

Он как будто знает, что мне нужно, ничуть не теряется, хотя во время беременности чего только не было, поэтому он привык, наверное. Но у меня такое ощущение сейчас возникает, что Стас всё чувствует, точно зная, где и как у меня болит, потому тянется за какой-то необычного вида посудиной, приподнимая одеяло и проталкивая её между моих ног.

— Это судно, — сообщает мне любимый. — Горшок для больших девочек. Просто расслабься, хорошо?

Ледяная просто посудина, но я понимаю: тут холодно везде, поэтому все тепло одетые ходят. Я делаю, как Стас сказал, потому что он всегда прав. Действительно, у меня всё получается, а он хочет куда-то уйти с посудиной, но я цепляюсь за него и смотрю очень жалобно, даже, кажется, попискивая.

— Ой-вей[23], — говорит незаметно подошедшая тётя Сара. — Дай суда[24] и не мельтеши. Сара сама всё сделает.

— Спасибо, — улыбается мой любимый, снова усаживаясь совсем рядом.

Сейчас, я знаю, будут кормить, хотя я уже и сама, наверное, смогу, потом меня посмотрят — как бинты справляются, перебинтуют ещё, а потом… А потом я не знаю, что будет, но это мне не очень важно, потому что Стас же рядом. А раз он рядом, то мне больше ничего не надо. Главное, чтобы любимый был, потому что я как-то странно себя чувствую…

— Сейчас мы с вами покушаем, — сообщает нам тётя Сара, — а потом готовиться будем.

— К чему? — явно удивляется Стас.

— Будем уходить из катакомб, ингеле[25], — отвечает она ему. — Твои слова проверили, очень они на правду похожи, так что всё правильно ты услышал.

— О ч-чем она го-говорит? — тихо интересуюсь я.

— Я вчера рассказал об услышанном разговоре, — отвечает мне любимый. — Что привезли газ, чтобы нас потравить.

Он подмигивает мне, отчего я понимаю — это то, что он помнит из истории двадцатого века. Стас очень умный и знает намного больше меня, но я не завидую, потому что это же он. Правильно же, что он больше знает! Кажется, я становлюсь маленькой, но мне всё равно. А тётя Сара приносит котелки необычной формы, плоские какие-то, с кашей и начинает рассказывать.

— По вечеру мы соберёмся уходить, — объясняет она нам. — На случай геволта[26] мальчики прикроют. А пойдём мы с вами в лес, там есть место для всех.

— Ага, — кивает Стас. — А как со мной?

— А ты будешь с мэйделе своей, чтобы она не плакала, — улыбается тётя Сара. — Всё понял?

— Понял, — сосредоточенно кивает мой любимый, а потом поворачивается ко мне, чтобы начать кормить и уговаривать.

Я понимаю, о чём он сейчас скажет, поэтому жду его слов, пытаясь поесть самостоятельно, что получается не слишком хорошо. А ещё мне нужно любимого расспросить насчёт того нестрашного дядьки, который молился. Может быть, если я буду, тогда… Я не знаю, что тогда, но спросить хочу, конечно.

— Как выйдем, просто закрой глаза, — тихо, чтобы тётя Сара не слышала, говорит мне Стас. — Тогда тебя не испугает открытое пространство, хотя радиации здесь нет.

— Я п-поняла, — киваю ему. — Я п-послушная?

— Ты самая лучшая, — гладит меня по голове любимый, отчего я улыбаюсь. — Тётя Сара! Лера как будто младше стала, — обращается он к женщине. — Это нормально?

— Расслабилась мэйделе, получив либлинга[27], — отвечает тётя Сара. — Вот и становится ребёнком. Так бывает, ингеле, не думай об этом.

Это значит — всё в порядке, волноваться не надо. А что надо? Правильно — сейчас съесть кашу, а потом не мешать людям, которые обо всём уже точно подумали. Я решаю не мешать, потому что Стас будет со мной сидеть и рассказывать, почему бояться не надо, а там, на новом месте, сразу станет проще.

Оказывается, здесь, в катакомбах, очень сыро, поэтому у меня ещё и с заживлением не очень хорошо, хотя, как это связано, я не понимаю. Хотя раз любимый говорит, значит, это так, ведь он не может ошибаться. Получается, когда мы окажемся на новом месте, будет меньше больно — так я перевожу для себя сказанное. Выходит, всё правильно. Нужно только подождать… Я подожду, потому что не капризуля уже.

Главное, не думать о том, что потеряла ребёночка. Куда мне там был бы ребёнок, я сама ещё такой себя чувствовала… Но когда вспоминаю об этом, хочется плакать. Очень сильно плакать, потому что ребёночек же. Мы со Стасом так мечтали, так надеялись… Но я уверена, у нас ещё всё будет. Вот пройдёт война, потом настанет мир, мы вырастем, и будет тогда… Много-много детей будет!