Заступница

Умение прощать

Стас меня только гладит. Потом приносит еды, позволяет поесть и просто гладит по голове. От всего произошедшего, от того, что меня вдруг защитили, я ощущаю себя немного растерянной. Голова сильно кружится, слабость ещё, я совсем ничего не соображаю, а он просто уговаривает меня, разговаривая, как с совсем маленькой.

— Поспи, — советует Стас, — для тебя всё плохое закончилось. Я не позволю тебя бить.

— Ты… ты… — я шокирована, потому что здесь меня впервые защитили, а ещё голос у него мягкий, какой-то ласковый. Он вздыхает.

— Жил на свете маленький мальчик, — начинает он говорить, будто рассказывая самому себе.

Стас ложится мне на ноги, глядя в потолок, негромко проговаривая слова. Мне от этого его жеста совсем не страшно, он тёплый. А в голосе его тоска…

— Автомобильная катастрофа сломала жизнь маленького мальчика, — объясняет он потолку, — и оказался он в детском доме.

Я протягиваю дрожащую руку, чтобы погладить его так же, как он гладил меня. Он, как и я, в одночасье потерял всё. Только я уже взрослая, а Стас был совсем ребёнком. Рассказывая мне о том, как было холодно в детском доме, душевно холодно, парень, кажется, плачет, хотя глаза его, я вижу, сухие. Это душа его плачет, тот самый маленький мальчик, оставшийся один.

— А потом появилась тётя Зина, уборщица, — говорит он, и я понимаю.

Совсем чужая женщина согрела Стаса, показала ему, что он нужен. Поэтому он и отличается от других, потому что они озлобились, а лежащий у меня на ногах парень нет. И я начинаю осознавать, почему он на самом деле защитил меня. Наверное, просто не смог быть, как все.

— Ты такая же маленькая и беззащитная, каким был маленький мальчик, — заканчивает Стас свой рассказ, — и поэтому я никогда не позволю больше делать тебе плохо или больно. Никогда не коснусь тебя без твоего разрешения.

— Ты не-необыкновенный, — я чуть заикаюсь и хриплю ещё, потому что горло же сорвано. — Ч-что те-теперь б-будет?

— Всё будет хорошо, — уверенно произносит парень, не желающий меня… как Валера.

Ну, он-то желает, но просто не хочет делать именно так. Я верю ему, потому что иначе жить просто нельзя. Как-то вдруг поверила, не ожидая этого. Мне кажется, я даю миру последний шанс. Если и Стас меня… уничтожит, тогда я сама пойду к шлюзу. Мне просто незачем будет жить. Поэтому я попробую ему довериться, тем более что он такой ласковый… И будто ответом на мои мысли оживает трансляция.

— Я считал вас людьми, — Вячеслав Игоревич начинает свою речь без предисловий. — А вы превратили бункер в концлагерь, совершенно забив девчонку только за то, что она не такая, как вы. Вера не оправдала моих ожиданий, избивая девочек и получая удовольствие от этого. Несмотря на ситуацию, таким не место среди нас, поэтому Вера будет изгнана из бункера сегодня же. Желающие попрощаться могут пройти в шлюзовой коридор.

— Это что? — не понимаю я. — Что происходит?

— Командир выкинул садистку, — объясняет мне Стас. — Слушай дальше.

— Каждое наказание должно быть утверждено у меня, — продолжает свою речь наш командир. — В противном случае будут серьёзные последствия. Новикова от работ освобождена под ответственность Николаева. Надеюсь, больше такого не будет.

А я вспоминаю… Не то, с какой ненавистью меня била Вера, а как она плакала, как обнимала. Я вспоминаю те минуты, когда эта жестокая девушка не была такой, и понимаю, что хочу ей взглянуть в глаза. Просто посмотреть ей в глаза, чтобы понять. А ещё я не хочу, чтобы кого-нибудь убивали, а это убийство, потому что за люком бункера ждёт только смерть.

— Мы можем пойти туда? — тихо спрашиваю я Стаса.

— Можем, — кивает он, явно не понимая, зачем мне это.

Наверное, он думает, что я хочу плюнуть Вере в глаза, увидеть, что отомщена, но я знаю, что подобное его во мне разочарует. Я ни за что не хочу разочаровывать Стаса, но и объяснять не тороплюсь. Он помогает мне подняться, придерживает меня, потому что ноги подгибаются и совсем не хотят идти, но я всё равно иду. Мне важно понять для себя самой.

Стас осторожно ведёт меня по коридору, когда я вижу эту процессию. Впереди вышагивает Вячеслав Игоревич с каменным выражением лица, за ним идёт Вера. На ней костюм химзащиты, болтается противогаз, то есть её не просто выкидывают, а дают шанс. Один-единственный шанс… Значит, наш командир всё-таки не зверь. А чуть дальше стоят девчонки со злорадными, ненавидящими взглядами, и так мне от них противно становится, что я хриплю вслед командиру:

— Стойте… — голос срывается, но я прошу почти жалобно. — Подождите!

— Валерия? — Вячеслав Игоревич останавливается, на его лице, кажется, заметно проступающее сквозь гранит удивление.

— Вера… — зову я, не отвечая нашему командиру.

Она поднимает доселе опущенную голову, и я вижу в её глазах не ненависть. Полные слёз глаза отражают страх и такую же растерянность, что испытываю и я. Она потеряна, сильно испугана, но при этом в ней нет привычной уже мне ненависти. Я понимаю, что сейчас противопоставлю себя всем, но просто не могу промолчать. Не прощу себе, если её убьют. Да, она не самая лучшая девушка, била меня, унижала, но я не хочу, чтобы её убивали! Только не так!

— Что нужно сделать, чтобы её не выкинули? — хрипло спрашиваю я Вячеслава Игоревича. — Я не хочу её смерти…

— Но она тебя избивала, издевалась над тобой, — напоминает мне командир, а я слышу в его голосе удовлетворение. — Ты хрипишь и едва ходишь, это же работа Веры?

— Да, — киваю я. — Она всё это делала, но она человек.

Я делаю шаг к ошарашенно смотрящей на меня Вере и обнимаю её, ожидая, впрочем, что она оттолкнёт, чего не происходит. Она замирает в моих руках, сразу же начав плакать. А Вячеслав Игоревич кивает, глядя на эту сцену.

— Лера имеет право на месть, — негромко произносит он. — Вера её чуть не до смерти забила. Поэтому Лера могла бы плюнуть в глаза своей мучительнице, но вместо этого заступилась за неё. А вы… Вы провалили этот экзамен.

— Это было не по-настоящему? — удивляется кто-то из девчонок, только что удовлетворённо смотревших на Веру.

— Почему не по-настоящему? — переспрашивает Вячеслав Игоревич. — Всё по-настоящему. У Веры был только один шанс — если бы кто-то за неё заступился. Но из вас всех это рискнула сделать только самая забитая девочка, которую вы ненавидите… Спасибо тебе, Лера, — он обозначает поклон в мою сторону. — Спасибо за то, что осталась человеком.

Я понимаю, что Веру ждут не самые простые дни, потому что в иерархии она скатилась на самое дно, но жить она будет. Она не будет замерзать совсем одна в белом ледяном гробу. А меня берёт на руки Стас, благодаря за то, что я сделала. Его «спасибо» звучит совсем тихо, да и слышу его только я, но оно для меня очень, получается, важное.

Веру поселяют одну, назначают ей самую тяжелую работу, но она рада этому. Она сама сказала, когда приходила благодарить за то, что я заступилась, и прощения просить. Я её простила, потому что она не виновата же в том, что не было тепла… Какой-то я странной становлюсь, на самом деле. Мысли появляются взрослые, может быть, это потому, что у меня есть Стас?

Я не знаю… Осознаю, что парней очень боюсь, как и… того самого, но вот Стас совсем не страшный почему-то. И он выполнил своё обещание — меня больше не наказывают, совсем. Правда, и от работ пока ото всех освободили, чтобы дать восстановиться. На самом деле — чтобы девчонки не забили, они найдут как, потому что Веру все боятся, она очень страшная оказалась. Наверное, им бы лучше было, если бы её выкинули, но я просто так не могу…

На исходе месяца до меня внезапно доходит — месячных нет. Может быть, это потому, что меня сильно били? Могла ли Вера что-то во мне ремнем сломать? Я не знаю ответа на этот вопрос, спросить некого, поэтому я решаю просто подождать. Или месячные начнутся, или нет, и тогда уже буду думать. Но переживаю я всё равно, потому что страшно очень. Если Вера во мне что-то сломала, тогда проблема может быть не только в этом…

Ответ приходит в начале второго месяца — меня начинает подташнивать. Сначала несильно, но потом воротит от чего угодно. Я начинаю острее чувствовать запахи, каша за обедом кажется склизкой, внезапно может захотеться чего-то необычного, чего в бункере точно нет. Усталость постоянная, слабость временами, особенно после рвоты, и голова болит часто.

Неделю я пытаюсь бороться с собой, но потом до меня доходит, что это означает. Прямо утром и доходит, отчего я реву. Если бы это был Стас, я бы порадовалась, но причина моего состояния в Валере, в том самом первом разе, когда он меня… он меня… и теперь я… беременна.

Эта мысль звучит приговором, потому что врачей у нас нет. У нас никого нет, только мы и Вячеслав Игоревич. Аборт не сделаешь, а рожать… От Валеры… Что будет, когда Стас узнает? Он, наверное, выгонит меня. Выкинет прочь, как грязную… то самое слово. Я не хочу! Не хочу! Хоть на минуту бы…

— Что случилось, маленькая? — пытается меня успокоить парень, а я уже в истерике.

Мне представляется, как Стас меня за волосы выкидывает из комнаты, наградив парочкой определений, как больно бьёт словами, как… И от этих картин я влетаю просто в неконтролируемую истерику. Стас пытается что-то сделать, а я молю высшие силы, в которые не верю, чтобы это всё оказалось неправдой.

В приоткрытую дверь комнаты влетает Вера, отталкивает Стаса и бьёт меня ладонью по лицу, отчего я затыкаюсь. Просто от неожиданности, а она обнимает меня, покачивает в руках, гладит. И это такой контраст между тем, кем она была, и тем, что происходит, что я успокаиваюсь, проваливаясь в апатию.

— С чего началась истерика? — интересуется девушка.

— Не знаю, — растерянно пожимает плечами Стас. — Села на кровати и вдруг зарыдала. Совершенно без причины.

— Скажи мне на ушко, что случилось, — просит меня Вера, и я тихо говорю ей, понимая, что всё случится именно сейчас, отчего внутри зреет ощущение… как будто сердце сейчас разорвётся. — М-м-мать! — выплёвывает она.

— Что произошло? — жёстко спрашивает парень.

— В первый или второй день, новенький этот, Валера, её изнасиловал, — объясняет девушка. — А истерика у неё от последствий. Она боится, что ты её выгонишь.

— Она беременна? — удивляется Стас и бросается ко мне. — Не плачь, не надо, маленькая, неважно кто, у малыша будет мама и папа, я клянусь тебе! Ну не надо плакать, я никогда не предам тебя, ну малышка…

И от этих слов я перестаю плакать. Стас какой-то необыкновенный, получается? Он вовсе не собирается меня выкидывать! Он… он… он хочет быть… папой? Я прижимаюсь к этому необыкновенному человеку, стараясь не плакать, но оно как-то само.

— Напридумывала себе, моя хорошая, — очень ласково говорит мне Стас. — Никто тебя не прогонит, тебе от меня так просто не избавиться.

— Не надо плакать, — с другой стороны обнимает меня и Вера. — Видишь, он не против вашего ребёнка.

Вера совершенно переменилась, получается, за это время, а Стас… Он странный! Но какой-то очень волшебный, я таких, по-моему, никогда ещё не встречала. Необыкновенный, добрый, как будто ангел с неба спустился, чтобы меня защитить. И Вера… Сразу понявшая мой страх, она обнимает меня, а потом гладит ещё.

— Токсикоз у неё, судя по всему, — объясняет девушка Стасу. — Я схожу к командиру, а ты её не оставляй одну.

Мне вдруг становится страшно — получается, во мне кто-то завёлся. А ведь ещё рожать надо будет, а вдруг я не смогу? Вдруг что-то случится? Мне жутко от этой мысли, но Стас обнимает меня, прижимая к себе, гладит, и я совсем не замечаю, когда исчезает Вера. Я наслаждаюсь объятиями человека, который всё равно не хочет меня выкинуть, а я без него, наверное, уже и не смогу. Я просто не смогу жить, если его не будет.

— Ты меня заколдовал, — сообщаю я Стасу. — Я теперь без тебя не смогу.

— И не надо без меня, — улыбается он. — Мы всегда будем вместе. Я завтра посмотрю, что у нас в библиотеке по медицине есть, буду учиться роды принимать.

— Ты волшебный… — от этой его фразы истерика пропадает мгновенно.

Моё настроение меняется, и опять хочется плакать, но я держусь, потому что Стас же расстроится. Мне кажется, я становлюсь маленькой-маленькой, полностью ему доверяясь. Сегодня он мне всё-всё доказал, поэтому пусть будет, как будет. Я не знаю, как он ко мне относится, но ни за что на свете не соглашусь остаться без него.

— Внимание всем, — доносится из трансляции голос нашего командира. — Пятнадцатая до особого распоряжения от расписания освобождена.

— Это значит, что приём пищи у нас, когда тебе захочется, а не по расписанию, понимаешь? — Стас проверяет моё восприятие. Я подтверждающе киваю. Поняла, значит.

Получается, и Вячеслав Игоревич тоже делает всё, чтобы мне было полегче. Значит, наверное, всё будет хорошо? Ну должно же быть хорошо, наконец! Так хочется немножко счастья, и чтобы не болело ничего! Но тут настроение опять меняется, и я вспоминаю ситуацию с Верой — Вячеслав Игоревич не мог не знать, что происходит. Так зачем он довёл тогда ситуацию до изгнания? Зачем? Ведь Вера оказалась совсем не такой и плохой! Значит, с ней достаточно было просто поговорить, но этого никто не сделал, а только наоборот. Это очень-очень странно, но додумать я не успеваю — меня захлёстывает вал тошноты.