Заступница

Боль

Почти ползком я домываю комнату, а надо мной стоит этот гад с теми самыми, найденными мной проводами в руке. Вот он чем меня избил, кажется, до крови даже. Я вся дрожу и плачу постоянно, а он комментирует матом… Стоит только замешкаться на мгновение и то спину, то ногу обжигает сильной болью. Я чувствую, что ещё немного и просто упаду, не в силах пошевелиться, и пусть убивает, фашист проклятый. Не знаю, откуда пришло именно это название… Мне больно, очень больно, а он мне даже одеться не дал…

Я дрожу от всего произошедшего, чувствуя, что Леры больше нет. Лера спряталась где-то внутри, потому что её убил этот гад, сначала сделав то, что никто никогда не делал, а потом грубо, по-звериному взяв меня. Меня нет больше, осталась только дрожащая оболочка. И эта оболочка задыхается от боли, которой становится всё больше. Я не в состоянии ничего делать и в момент, когда ослабевают руки, просто падаю на пол, понимая, что сейчас будет. В ушах звенит всё сильнее, голова кружится уже очень сильно, волной накатывает тьма, которой я не сопротивляюсь. Сейчас этот фашист меня будет бить, я знаю, но меня обнимает блаженная тьма, и я исчезаю. Может быть, я, наконец, умерла?

Если бы у меня была возможность исправить сделанное, я бы никогда и ни за что не уехала бы от родителей. Но такой возможности нет, поэтому мне остаётся только уповать на смерть. Я понимаю, что ничего так просто не будет, но надеяться-то хотя бы можно? Я уже очень-очень надеюсь, когда какой-то смрад проникает в ноздри, возвращая звуки и сильную, непереносимую боль.

— Её что, впервые? — интересуется Вячеслав Игоревич, это его голос.

— Похоже, — а это Вера. — И силой взял, судя по всему. Она ж домашняя…

— Поэтому ты её и невзлюбила, — хмыкает военный, которого я не вижу, потому что боюсь открыть глаза. Я, судя по всему, лежу на животе, на кровати — она мягче пола. — Замечание тебе, Вера. Ты не в детдоме, а если она с ума сойдёт, что будет?

— Выкинете вместе со мной, — как-то заученно отвечает ему девушка. Но голос у неё упавший, видимо, это «замечание» что-то да и значит.

Я решаюсь открыть глаза, вижу рядом людей и сжимаюсь изо всех сил. Сзади печёт, но боль уже не такая сильная, можно терпеть и не орать. Мне страшно, мне очень страшно, но боится только Леркина оболочка, ведь Лерки нет уже. Кажется, прошло много месяцев, но, судя по всему, нет. Валера, фашист этот, испугался, когда я упала, и позвал на помощь. Теперь его увели объяснять его неправоту, как мне говорит этот военный.

— Приставь кого-нибудь из девчонок, — распоряжается Вячеслав Игоревич. — Пусть покормят и последят ночью, её парень получит своё и предупреждение от меня лично.

— Хорошо, Вячеслав Игоревич, — соглашается Вера, а потом я слышу её голос у самого уха. — Прости меня, пожалуйста, я не ожидала…

Я понимаю, о чём она говорит. Судя по всему, или она не думала, что Валера прямо так изобьёт, или что будет силой… ну… В любом случае, уже поздно — мне очень-очень страшно. Жутко просто находиться там, где со мной такое сделали, но я почему-то не могу двигаться, поняв это, когда пытаюсь подняться. Вера, как будто понимает моё желание, мягко придерживая меня рукой.

— Осторожнее с ней, — просит Вячеслав Игоревич. — В отличие от вас, у неё рухнул весь мир. Она сейчас, как ты в десять, плюс ещё избили до обморока, и…

— Я поняла… — шепчет Вера, а потом усаживается рядом со мной.

Несколько секунд она просто сидит, а потом вдруг обнимает меня и начинает плакать. И столько в её плаче отчаяния, боли, как будто это её избили, а не меня. Она всё обнимает, и тогда я начинаю тоже плакать, потому что… Просто плачется мне, как будто причин мало.

— Я… у меня были… были родители, — говорит мне Вера. — Когда мне десять было, они…

— Умерли? — хриплю я, понимая, что горло сорвала.

— Лучше бы сдохли, — с тоской в голосе отвечает она мне. — Они развелись, а меня…

Я замираю от своей догадки. Её предали! Вот чего она на меня так взъелась! Ведь я для неё девочка, которую не предали, которую, как она думает, любили, холили и лелеяли. И тогда я, хрипя, начинаю рассказывать, что можно запугать и не болью, а Вера слушает, буквально открыв рот. Слушает о том, как контролируется каждый шаг, каждый мальчик, каждая запись, как пугают психиатрией, стоит только наметиться бунту, как больно бьют в самую душу.

— Я бы сбежала, — признаётся она. — Но тебя не били?

— Никогда, — отвечаю я, думая над тем, что если бы били, но не пугали так, то было бы лучше, наверное. Правда, уже поздно. — Для вас это обычно?

— Да, — кивает она. — А тут ты ещё в ответственности своего парня… Ты можешь уйти, — предугадывает она мой вопрос. — Но я бы не советовала — девки у нас разные, да и парни…

Я понимаю — выхода нет. Девки будут просто бить, а парни ещё и заставлять… Выхода нет, совсем никакого, поэтому я прячусь внутрь себя, становясь равнодушной — будь, что будет. Теперь я уже не девочка, не настолько это было больно, так что… И тут эти мысли буквально смывает волной страха — я будто снова вижу голого Валеру с его вздыбленным… этим. И мне становится страшно до ужаса.

— Выбора у тебя нет, — повторяет Вера с тоской в голосе. — Либо ты примешь такую жизнь, либо выкинут.

— Что значит «выкинут»? — не понимаю я.

— За шлюз голой, — объясняет она мне. — А там холод и радиация. Ядерная зима.

От нарисованной картины я едва не теряю сознание, но беру себя в руки. Страшно так, что дрожу уже вся — сверху донизу. Но тут Вера кладёт меня набок, и страх уменьшается. Мне что, от позы так страшно? Получается, сломал меня Валера? Хочу стать маленькой-маленькой, чтобы спрятаться ото всех Валер на свете. Ведь он мне отомстит за то, что с ним сейчас сделают. Обязательно отомстит… Может быть, кто-нибудь другой просто быстрее до смерти забьёт?

— Он меня забьёт, — хриплю я.

— Не забьёт, — качает головой Вера. — С ним сейчас Вячеслав Игоревич поговорит. Даже и пальцем не тронет, но запугает так… Правда, если провинишься, сама понимаешь.

Я понимаю — у них принято бить девочек. То, что я считала незыблемым табу, перестало быть таковым. Здесь очень больно бьют и ещё делают то самое вне зависимости от желания. Значит, надо научиться получать удовольствие, или… Или хотя бы не бояться.

Утром я обнаруживаю распухшую задницу, натянуть на которую бельё почти невозможно. Я пытаюсь, но больно так, что в глазах темнеет, поэтому надеваю только платье. Обнаружившаяся в комнате Марина смотрит виновато, что со мной сделал этот зверь, она видела, а я… я боюсь. Кажется, мне страшно даже выйти из комнаты, но придётся.

— Не придёшь на завтрак — будет добавка, — объясняет она мне. — Только если болеешь, можешь не выйти.

— Понятно, — киваю я, осознавая, что всё хорошее в моей жизни закончилось.

Без трусов некомфортно, а в них очень больно, потому что они у меня красивые, а вовсе не удобные, вот и режут, будто ножом. Взяв себя в руки, я выхожу прямо так с Мариной. Идти мне, кстати, тяжело. Даже очень, но я иду, придерживаясь за стену. Увидев какого-то парня, прижимаюсь задом к стене и закрываю глаза от страха. Просто затопляет меня жутким, невозможным ужасом, да я почти в панике!

— Серый, проходи быстрее, — командует Марина. — Она сейчас всех боится…

— Это новенький её так? — спокойно интересуется парень, сочувственно взглянув на меня. — Он охренел?

— Власть почувствовал, — коротко отвечает девушка.

— А девушки очень больно меня бить будут? — интересуюсь я.

— Трудно сказать… — пожимает она плечами, а потом объясняет некоторые нюансы жизни с девушками в моём случае.

От Валеры меня всё равно не защитят, а вот жить в постоянных унижениях… Я и не знаю, смогу ли. Но мне так страшно! Впрочем, выбора всё равно нет, даже если Марина только пугает. Я уже и сама готова шагнуть наружу, только бы всё закончилось. Будто поняв, о чём я думаю, Марина демонстрирует замах, отчего я опускаюсь на корточки, закрываясь руками.

— Марина, прекрати! — слышу я голос Веры.

Она защищает меня? Не понимаю… Мне кажется, что я просто плыву в густом киселе, из которого то тут, то там появляются какие-то люди, лица, предметы. В ушах звенит, руки постепенно немеют, но я не понимаю, что это значит. Я послушно иду рядом с Мариной, почти до самых дверей столовой. И вот там я вижу страшное до жути лицо. Это лицо, нет, морда! Оно скалится мне, показывая зубы, намекая на то, что после завтрака, наверное, продолжит начатое вчера. И от этих мыслей выключается свет.

— Да… — слышу я голос Вячеслава Игоревича одновременно с ощущением очень противного запаха. — Вера! Возьмёшь эту размазню к себе, пусть недельку отлежится. По комнате привлекать можете, но осторожно, договорились?

— Слушаюсь, Вячеслав Игоревич! — отвечает ему Веркин голос. — Марина, возьми её и свой завтрак, двигайте к вам в комнату.

— Хорошо, Вера, — кивает Марина, только что водившая ватой у меня под носом. — Ты идти-то можешь? — озабоченно спрашивает она меня.

— Поползу… — всхлипываю я.

Но ползти не приходится. Приближается кто-то очень страшный, а затем меня как-то вдруг подхватывают на руки и куда-то несут. Воображение рисует картины того, что будет со мной делать этот страшный. Наверное, как Валера, сначала долго бить будет, а потом, когда я буду на грани обморока… Может, можно договориться, чтобы не били? Я согласна на всё, только не надо бить!

— Что она шепчет? — интересуется Марина откуда-то со стороны ног.

— Просит, чтобы не били, обещает всё сделать, — отвечает ей тот страшный, что несёт меня. — Новенький офонарел, всего за один день девку до трясучки довёл!

— Она домашняя была, — объясняет ему девушка. — Для неё вчера мир трижды рухнул, так что, сам понимаешь…

— Ребёнок совсем, — вздыхает мой кошмар, затем я оказываюсь на кровати.

Страшный исчезает, и я снова плыву в густом киселе, не воспринимая ничего вокруг себя, как будто я во сне. Наверное, я действительно сплю и мне всё кажется. Все кажутся, этого всего нет! Никого нет, а я проснусь, обниму мамочку и никуда не поеду… Хотя мамочка против объятий уже лет пять возражает, но я смогу, я сильная… Я… Пусть это будет сном! Ну пожалуйста!

— Лежи спокойно, — говорит мне Марина. — Я поем, потом тобой займусь.

Я киваю, благодарная ей за это. Смогу ли я поесть — не знаю, аппетита нет, только тошнота. Мысли о вчерашнем я гоню изо всех сил, потому что такой… использованной, я себя не чувствовала никогда. Зачем я не ушла сразу же… Сейчас поздно об этом думать. Может быть, всё дело во мне? Если бы я не показала ему, что он мне неинтересен, если бы не замахнулась, может быть, он не озверел бы так?

Я не знаю… Я ничего не знаю, мне просто страшно. Наверное, девчонки, которым меня навязали, тоже постараются как-то отомстить. Ведь я для них — инородное тело, так, кажется, врачи говорят. Значит, могут побить или заставить… ну… это… удовольствие доставлять… Или ещё что-нибудь придумают.

Я понимаю — жизнь закончена, и теперь вопрос только в том, как быстро придёт смерть. Насколько она будет мучительной, какой именно? Я просто усну или мне будет очень больно? Или станут убивать очень медленно? Я лежу и представляю себе разные варианты того, как меня будут убивать.

— Марин! — слышу я незнакомый голос. — Она кровит?

— Уже нет, — отвечает та, помогая мне подняться. — Её кабелем парень избил, а потом… дефлорировал.

— Ох… — матерно выражается незнакомка. — Она же после этого, как Танька, помнишь? Она ещё в седьмом классе повесилась.

— Ну эта просто боится, — вздыхает Марина. — Помоги мне её покормить.

Мои глаза не фиксируются ни на ком, я просто не понимаю, где нахожусь. То есть я знаю, что меня положили на кровать, но эта кровать будто плывёт в бесконечном океане, даря мне ощущение какого-то покоя и тепла. Я покорно ем то, чем меня кормят, не ощущая ни вкуса, ни запаха. Мне совершенно всё равно, что со мной будет, только боль не даёт сосредоточиться на своих ощущениях — жгуче-дёргающая сзади, тянущая спереди… Боль такая разная, что я просто погружаюсь в неё, изучая её оттенки. Это придаёт какие-то краски моему существованию.

Марина водит меня в туалет, кормит, но не тормошит, за что ей спасибо, конечно. У меня нет сил даже на эмоции, хотя плачу я, кажется, постоянно. Или плачу, или просто смотрю в потолок, изучая его в оттенках испытываемой боли. Ни за что на свете я не захочу повторения, это я твёрдо знаю, так что они могут сделать со мной, что угодно. Я действительно на всё соглашусь, лишь бы не били. По крайней мере так я сейчас думаю. Сохранятся ли эти мысли, когда я немного приду в себя?