Заступница

Я — это ты

Когда меня приносят обратно из туалета, я раздумываю о том, что меня зачем-то убедили в том, что вокруг семидесятые года. Наверное, чтобы, в случае чего, в психушку забрали? Не знаю, всё какое-то загадочное… Хотя если подумать, то я правильно поступила, потому что Милалика очень много хорошего сделала, а от меня пользы не было особой такой. Ой, Стас же рассказывает!

— Дело было, насколько я помню, — говорит мой любимый, — в двадцатых годах.

В двадцатых годах чуть ядерная война не началась, я помню, на истории рассказывали. Стас рассказывает, что тогда включили систему одну особенную, которая должна была поднять все ракеты, если почувствует ядерный взрыв. А злые бяки сделали электромагнитный импульс, когда вагон метро далеко уже от города был, потому что его по тайной ветке потащили.

Вот эта система подумала, что война началась, и принялась готовиться, а в Москве испугались и нажали кнопку, чтобы она сама себя убила, так что взрыв был, но подземный, и он убил всех бяк, а людей не тронул. Ну, огонь по метро не распространился, потому что не дошёл, а бяки были рядом с машиной, которая импульс делала, чтобы повторить, если надо.

— А как же развалины? — удивляюсь я. — Я, когда умирала, видела же…

— Это полигон старый, — показывает мне на зеркало Стас. — Бункер тоже старый, и когда-то на нём проводили испытания, устоит ли он в случае ядерной войны.

— То есть всё вранье, — понимаю я. — И семидесятые, и война, и всё?

— Да, им нужно были тебя уничтожить морально, — кивает мне мой любимый. — Они считали, что тогда ты, умерев, больше не оживёшь…

— А что с ними потом случилось? — спрашиваю я.

Оказывается, наши трупы увидели с пролетающего вертолёта, ну и кровь тоже. Налетела полиция и ещё много кто, обнаружили бункер, принялись разбираться, большой скандал был. Но выясняя, почему я умерла, дошли и до моих «родителей», а потом и до тех, кто бякам злым платил. И теперь они все в тюрьме.

Оказалось, что там уже год прошёл, а для меня всего ничего. Я сначала хочу заплакать оттого, что всё было не по-настоящему, но потом понимаю: это же хорошо, что войны не было? Ну вот. А то, что одна ракета взорвалась прямо в шахте и убила злых бяк, это тоже хорошо.

— Я какая-то маленькая стала, — жалуюсь я мамочке, — как будто уменьшилась.

— Это как раз хорошо, — сообщает мне доктор Варя. — Ты расслабилась, успокоилась, поэтому через годик и в школу пойдёшь.

— Значит, не было войны, — вздыхает Стас. — Знать бы об этом заранее…

Я знаю, любимый, ты бы спас меня, а дядя Кощей уже показывает мне, как меня спасал в другие разы Стас, как мы становились всё ближе друг к другу и как обещали однажды быть всегда вместе. Буквально за мгновение до… Милалику хотели убить любой ценой, и, судя по тому, как убивали меня, хорошо, что вышло именно так.

— Хорошо, что они приняли меня за Милалику, — говорю я, — ведь она важнее…

— Все важны, Велеслава, — слышу я голос царицы и, обернувшись, вижу её.

А ещё с ней много-много взрослых и детей. И они все подходят к нам с каким-то необычным выражением лица. Царица присаживается на корточки рядом со мной, чтобы обнять покрепче. Она молча это делает, но будто говорит что-то очень тёплое и важное.

— Спасибо тебе, Велеслава, — произносит она, наконец. — Кто знает, что бы со мной было, а ты…

— Так было правильно, — улыбаюсь я ей, потому что на душе вдруг очень светло становится. — Очень правильно, что случилось именно так, я это чувствую.

— Да, у Яги проблема будет, — кивает Кощей, но ничего не объясняет.

А на меня вдруг налетают дети и взрослые, которые с Милаликой пришли, и начинают благодарить. Они все мне говорят «спасибо» за маму… бабушку… за то, что я спасла Милалику и тогда, в первый раз, и потом ещё несколько раз было. А я от этой горячей, искренней благодарности просто плачу, потому что выдержать невозможно просто. А ещё ко мне подходит такая женщина необычная, с ушками, и обнимает тоже.

— Ты спасла не только маму, — объясняет она мне. — Ты и меня спасла, и очень-очень многих, поэтому будешь нашей названой сестрёнкой, а мальчик твой — братом.

— Я… я… — я плакса, наверное, потому что даже слов найти не могу.

Я плачу не оттого, что меня сестрой назвали, а от этого бесконечного тепла, оттого, что всё пережитое и испытанное не зря было. Оттого, что, несмотря на множество предательств в моей жизни, я оказалась, наконец, дома. В волшебной, просто необыкновенной сказке. И это просто волшебно…

— Значит, доченька приняла на себя душевный образ Милалики, — резюмирует мамочка. — Поэтому так долго возвращение заняло.

— Да, — кивает наша царица. — Велеслава меня закрыла собой, и за это я вечно ей благодарна буду, хоть и не знала о том.

— Никто не знал, — вздыхает Кощей. — Мы бы тогда… Но никто не знал.

А в зеркале отражаются две девочки лет пяти от роду. Одна гладит горько рыдающую другую, гладит и что-то приговаривает, отчего второй становится явно легче, я вижу это. Кощей щёлкает пальцами, и все собравшиеся в этой комнате слышат голос девочки:

— Я — это ты, а ты — это я, заберу у тебя всё плохое, оставлю хорошее… — шепчет она.

Мне кажется, что это заклинание какое-то, слишком оно взрослое для пятилетней, по-моему. Но мамочка точно всё понимает, потому что плачет. И Милалика плачет, и другие тоже. А почему они плачут, я не понимаю. Я бы на месте той девочки также поступила, потому что это же больно очень, когда кому-то так…

— А почему вы плачете? — спрашиваю я.

— Потому что ты чудо, — отвечает мне любимый. — Ты моё самое волшебное чудо.

— Я тебя тоже люблю, — отвечаю я спасшему меня в бункере мальчику.

Оказывается, он не только в бункере меня спасал. Когда в школу внезапно приехала полиция и меня не стали убивать девочки, это он позвонил. Когда учительница хотела мне сделать больно, правда, я не поняла как, это он пригрозил. В разных моих жизнях Стас рано или поздно оказывался рядом. Часто — на очень короткий срок, но оказывался.

— Вы должны были погибнуть, держась за руки, — медленно произносит царица. — Вот какое было условие возвращения.

— Ну, немцев ты изгнала, — замечает Кощей. — Ходу им в наш мир больше нет, потому дело это прошлое. Но, получается, Лада тоже вернётся рано или поздно…

— Получается, — кивает Милалика. — Долго нам ещё пожинать плоды зла, сотворённого на Руси из людской жадности да подлости.

А я улыбаюсь, потому что всё же закончилось. Пусть я и не самые простые жизни жила, и били меня, и убивали по-всякому, но я всё равно молодец и вернулась домой. С любимым! И… Всё закончилось, вот!

Конечно же, не всё закончилось. Ещё много сделать надо, но в первую очередь — счистить с моей души прилипшее туда проклятье. Вот тут мне бы и пожалеть, что мы не добрались до белошвеек и платья не купили, потому что на мне только то, что есть, а платье надо снять, потому что оно от того, что Кощей делать будет, просто распадётся на тряпочки.

— А ну, чада мои, брысь-ка! — командует Милалика, и вся её семья выходит из комнаты.

— Поможешь? — спрашиваю я Стаса, сразу же мне кивнувшего.

В комнате остаются только Милалика, доктор Варя, мамочка, любимый мой и Кощей. Ещё дядя Евсей выходит, но я его останавливаю. Ну, если я права, то он ещё насмотрится же. А если даже и нет, маме спокойнее, когда он рядом, даже странно.

— Дядя Евсей, — говорю я ему, — ты же в папы к нам хочешь? Вот и оставайся.

— Прелесть ребёнок, — улыбается покрасневшей маме царица. — И видит хорошо, так что да, Яге будет непросто…

— Что она видит? — удивляется мамочка. — Что происходит?

— Связь она видит, — объясняет ей Милалика, припечатав в конце. — Истинную.

— Ой, — тихо говорит мама, опуская взгляд. Дядя Евсей, кажется, тоже смущён, но он просто садится рядом с мамочкой, обнимая её, а она… Она кладёт ему голову на плечо! Это что-то значит?

Но долго раздумывать некогда, потому что я плыву к Кощею в своём натуральном виде. Ну у партизан на мне не было трусов, потому что бинты, не натянешь на них. А лекари бинты сняли, но у них белья нет, поэтому я под платьем, хм… Но меня это совсем не тревожит почему-то. Наверное, из-за того, что я уверена: бить не будут, а делать то, что сделал Валера со мной, уже невозможно.

И в этот момент я засыпаю. Мне снится сон, в котором я узнаю, откуда я у тамошних родителей взялась. Меня приносит страшный дядька. Он очень страшный, такой, ну жуткий просто. Разговаривает с каким-то акцентом очень странным и даёт «папе» две упаковки денег.

— Воспитать в строгости, но не бить, для неё эта форма наказания должна быть крахом всей жизни, — говорит он. — При этом должна бояться.

Чего я должна бояться, я не слышу, припоминая своё детство, вместо ремня меня запугали психиатром и просто жуткой клиникой. Но я не помню, побывала ли я там, или нет. То, как меня избил Валера и что сделал потом, хоть я и знаю, что это всё было спланировано, действительно меня уничтожило почти. А Вера потом… И Стас, меня защитивший. Видимо, в этот момент понявший, что я это я.

Я открываю глаза, чувствуя себя какой-то освобождённой. Мне очень спокойно и хорошо на душе, отчего я улыбаюсь. Любимый надевает на меня платье, а я обнимаю его. Потому что он у меня самый-самый. Восемь раз он не давал меня уничтожить злым бякам, целых восемь раз. И теперь мы вместе навсегда, потому что это же он.

— Ну вот и всё, — сообщает мне Кощей. — Ну как, чувствуешь ещё себя маленькой?

— Взрослой точно нет, — отвечаю я ему. — Но вот так, чтобы совсем маленькой, тоже нет. Спасибо тебе, Кощей!

— Вот и ладно… — задумчиво говорит Милалика, а потом трижды хлопает в ладоши и что-то торжественно говорит, но я её не слушаю, потому что обнимаю Стаса.

— Она тебя не воспринимает сейчас, — замечает Кощей.

— Ничего, ей потом мама расскажет, — совсем не по-царски хихикает царица.

Мы прощаемся и отправляемся обратно на рынок, потому что нужно же хотя бы бельё купить. И платьев ещё. И Стасу же ещё, потому что его здешние родители умерли уже, и он, получается, только мой. Я его никому не отдам, а мама ему говорит, что он «сыночек», отчего мой любимый плакать хочет, я же чувствую! И правильно, наверное, ведь у него никогда такого не было…

— А сейчас платьица? — интересуюсь я, на что мамочка на мгновение задумывается.

— Сейчас трусами озаботимся, — сообщает мне кандидат в папы, — потому что у тебя их почему-то нет, а это непорядок.

С этим я согласна. Даже и забыла уже, что нет, потому что всё так закрутилось, завертелось и у меня другие проблемы оказались, но дядя Евсей… или уже папа? Ну он прав получается, а статус надо у мамочки прояснить, потому что я не знаю, когда посторонний дядя папой становится и от чего это зависит. А ещё мне нравится не быть взрослой, вот нравится, и всё! Имею право, в конце концов!

Любимый объясняет кандидату в папы, почему у меня проблема с бельём. На самом деле, мы просто не успели его купить, потому что всё очень быстро как-то завертелось. Ну я комментирую его рассказ, отчего Евсей немного грустно улыбается, а карета уже куда-то поворачивает, останавливаясь рядом с небольшим двухэтажным домом. Я понимаю, что именно здесь белошвейки и обитают, поэтому жду, когда меня пересадят из кареты в лодочку, потому что интересно же.

Увидев сантиметровую ленту, я задумываюсь о том, как меня обмерять будут, но всё оказывается намного проще — у них колдовство есть. И это самое колдовство сразу же выдаёт размеры и мои, и любимого моего. Но тут наш кандидат в папы интересуется, нельзя ли для меня что-то срочно сделать.

— Сейчас поможем хорошей девочке, — улыбается пожилая дородная женщина, одетая во всё белое, как повар или доктор.

— Не знала, что такое возможно, — удивляется мамочка.

— Случаи разные бывают, — отвечает ей Евсей, — поэтому всегда попросить можно.

Меня совсем ничего не пугает. Здесь все очень мягко со мной разговаривают и улыбаются ещё, отчего на душе спокойно делается. Я понимаю, что испугаюсь ещё не раз, потому что последствия будут долго проходить, так и Кощей сказал, но пока мне спокойно — и пусть так и будет.

Мне выносят белые… хм… по-моему, это больше шортики, где-то через полчаса, обещая всё остальное доставить прямо домой. На что мамочка благодарит и протягивает какую-то небольшую палочку. Наверное, эта палочка заменяет тут расчётную карточку или что-то подобное. Мне очень любопытно, но я тихо сижу, ощущая новую одежду на себе. Бельё не очень привычного вида дарит мне ощущение защищённости. Вот никогда бы не подумала до Валеры, что можно себя почувствовать защищённой только из-за одежды…

Затем мы выходим, чтобы отправиться в торговые ряды, где уже одежду мерить придётся, но мне не страшно, потому что я одетая. Здорово, на самом деле, быть одетой, хотя я уже и привыкла к раздетости, ещё из бункера. Кстати, а почему я там не реагировала так? Было ли на мне бельё после Валеры? Не помню…