Заступница

Катакомбы

— Лейдн[8], мэйделе[9], лейдн, — явно уговаривает меня кто-то неизвестный, несущий меня сейчас на руках. — Лейдн, Лерочка… Хилф иц гекумен[10].

Он меня знает? Правда, я не понимаю, что он говорит, этот неизвестный, но почему-то совсем не боюсь его, потому что он хороший, кажется. Меня больше не душит петля, поэтому я не умираю, кажется. Очень бережно, как Стас, прижимая меня к себе, неизвестный куда-то спускается, наверное, это бункер. Надеюсь, я не очень большую дозу радиации схватила.

— Сара! Сара! — зовёт тот, кто несёт меня, кого-то. — Хилф![11]

— Шо сделали звери проклятые, — слышу я женский голос. — Неси её в госпиталь!

Вокруг полумрак, но я, кажется, теряю сознание на минуту, потому что в следующий миг оказываюсь на чём-то вроде кровати. С меня очень осторожно снимают какие-то тряпки, наверное, это остатки одежды, отчего я вскрикиваю.

— Бадект мит блут[12], — сокрушается кто-то, кого я не вижу.

— Изя, не кидай брови на лоб[13], — командует названная Сарой. — Поверни мэйделе.

Меня поворачивают на бок, хотя я уже ожидаю, что на живот положат и придётся держаться, чтобы не плакать, но они, видимо, что-то понимают, поэтому начинают смывать кровь очень мягкими, осторожными движениями. Тот, который меня нёс, показывает на меня пальцем, сразу же получив по рукам, а я просто плыву в своей боли, ничего не понимая. Одно мне ясно: мы не на улице, кажется, в бункере, а это значит, что вокруг безопасно, ну, или не слишком опасно. Максимум — накажут, хотя, судя по боли, мне уже хватит…

— Как это случилось? — негромко спрашивает кто-то, подходя поближе, отчего я дёргаюсь и, кажется, пищу — страшно очень отчего-то становится.

— Лерочка, — ласково произносит женщина, — срочное донесение доставила, на обратном пути полицаям попалась, они её румынам сдали. Мучили её румыны, мучили, да ничего не сказала наша девочка… А ну-ка, мужчины, три шага назад!

Напевный у неё голос, как будто сказку рассказывает или песню поёт. От этого становится спокойнее, но потом мне делается опять страшно, я вся дрожу. Здесь вон сколько их, страшных, если навалятся… А она… ну, наверное, тётя Сара, потому что я, кажется, младше стала, так вот, тётя Сара очень мягко и ласково со мной разговаривает, начиная бинтовать. Она что-то делает, то ли гладит меня, то ли ещё что-то, отчего становится не так больно.

— Ты говорить можешь? — спрашивает меня она.

— Д-да, т-тётя С-сара, — я сейчас сильнее заикаюсь, чем было в бункере. Меня за это не выкинут?

— Испугали мэйделе, — вздыхает тётя Сара. — Не бойся, ты среди своих, здесь все свои, все помогут, можешь поплакать, только не очень громко, хорошо?

Она медленно очень проговаривает слова, мягко и так ласково, как будто она моя мама. А может, действительно? Нет, вряд ли… на «тётю» нормально среагировала, значит, не мама, а почему она тогда со мной так? И что это были за люди, которые меня убивали?

— Ско-сколько м-мне лет? — с трудом спрашиваю я, увидев, что взрослые при этом переглянулись.

— Двенадцать послезавтра будет, мэйделе, — вздыхает эта волшебная женщина, озадачивая меня.

Странные люди убивали ребёнка? Тогда это нелюди! Как я к ним попала? Где я? О! Год какой! Надо узнать, какой сейчас год идёт, тогда я хотя бы пойму, куда именно меня занесло.

— А г-г-г… — я пытаюсь произнести, но мне очень трудно, прямо до слёз.

— Тридцатое апреля сорок второго года, маленькая, — понимает меня тётя Сара. — Совсем ничего не помнишь?

Я начинаю плакать. Смерть сказала, что век будет двадцатым, а это значит — идёт война и те странные нелюди были фашистами, только язык непохож на тот, который в фильмах был. Может быть, это какие-то другие фашисты?

— А Стас? — жалобно спрашиваю я сквозь слёзы, у меня даже получается не заикнуться. — Он т-тут?

— Вот смотри, Изя, — вытирает глаза тётя Сара. — Даже год и сколько ей лет забыла, а мальчика помнит. Смотри, и только скажи мне, что они маленькие!

— Скоро тут будет, малышка, — вздыхает названный Изей нестрашный. — Ох, узгибитене мэйделе[14]… Сара, скажи, её?..

— Чтоб да, так нет, — качает головой она. — Максимум, попытка, но нашей мэйделе хватило… И вешали её ещё, и избили, и не хочу знать, что ещё… Горло сорвала, заикается, наверняка и не ходит…

Стас скоро будет тут, значит, всё хорошо. Не может быть плохо там, где есть мой любимый. Узнает ли он меня? Примет ли? Я не знаю, но очень-очень надеюсь, что да. Мне очень больно, так больно, что сил нет терпеть, отчего я тихо скулю. Тётя Сара гладит меня по голове и песенку поёт, от которой как-то становится спокойнее на душе. Наверное, это колыбельная, потому что в ней все спят. Ну ещё темно здесь и как-то очень тихо. Но меня не пугает тишина, даже боль, больше похожая на ту, что стала привычной, пока меня Стас не защитил; боль тоже не пугает, просто сдержаться трудно.

Тётя Сара зовёт Таню, и к ней подходит девочка лет четырнадцати, наверное, с белым платком на голове.

— Посиди с Лерой, Танечка, — просит эта волшебная женщина. — Я остальных посмотрю пока. Она не помнит ничего, сильно мучили нашу мэйделе…

— Да, тётя Сара! — звонко отвечает эта девочка, а потом садится рядом со мной, принимаясь гладить по голове.

— А г-где мы? — тихо спрашиваю я, чтобы поберечь горло.

— Мы в партизанском отряде, — улыбается мне Таня. — В Одессе. Вот придут наши, погуляем с тобой по Приморскому, и ты сразу всё вспомнишь! Главное, что ты выжила, а остальное приложится.

— У ме-меня но-ноги… — пытаюсь я объяснить, но она только гладит меня, говоря, что всё наладится.

Ноги действительно как чужие, я ими шевелить не могу, и непонятно почему — или нелюди что-то во мне сломали, или от страха, я слышала, такое может быть от страха ещё. Но меня, кажется, совсем не хотят выкидывать, а я просто наслаждаюсь лаской старшей девочки. Прикрыв глаза, стараюсь отвлечься от тяжёлой жгучей и тянущей, горячей боли. Кажется, у меня начинает получаться.

Сорок второй год двадцатого века — это большая война, Великая Отечественная, которую помнят до сих пор. Страшная война, в которую я угодила. Если вспомнить, то я перед тем, как здесь очутиться, нехорошие вещи думала, значит, получается, сама виновата? Смерть же сказала, что о чём-то хорошем надо думать, или как-то так, не помню уже точно, как она говорила… С этой мыслью я засыпаю.

Я просыпаюсь медленно, будто нехотя, ощущая, что меня очень осторожно, но уверенно ощупывают. Глаза открывать просто боюсь, потому что, а вдруг там кто-то страшный? Поэтому я лежу тихо-тихо, ожидая, пока неведомо кто уйдёт.

— Гецидлт?[15] — задаёт вопрос мужской голос совсем рядом со мной.

— Прувн[16], — отвечает ему голос те́ти Сары. — Таки не вышло у злодеев, но замучили так, что не помнит ничего.

— Да, так бывает… — вздыхает этот страшный. — Не бойся меня, мэйделе, я не причиню тебе зла.

Я открываю глаза, видя мужчину в че́рном рядом со мной. Он что-то шепчет, только я не понимаю, что именно. Но мне при этом отчего-то не так страшно. От его ше́пота почему-то становится спокойнее на душе, но я не понимаю, из-за чего. Дышится мне не очень свободно, но это понятно — больно же, поэтому, наверное. Вот дождусь Стаса…

— А ч-что в-вы ш-шепче-те? — с трудом выговариваю я.

— Это молитва, мэйделе, — отвечает мне становящийся нестрашным незнакомец. — Я прошу Всевышнего помочь тебе поправиться.

Я задумываюсь — это он о Боге, наверное. Ну о том, в которого я не верила там, о чём очень жалела. Может быть, здесь он работает? Ну вдруг? Поэтому я уже хочу попросить научить меня, как правильно верить в Бога, но тут начинается какое-то активное движение, кто-то кого-то зовёт, и через мгновение рядом со мной остаётся только Таня.

— Ч-что слу-случилось? — хриплю я ей.

— Судя по всему, продукты принесли, — отвечает она мне. — У нас с продуктами не очень, вот все и побежали носить. Значит, много принесли, может быть, даже корову, как на той неделе…

— Ра-расскажи мне что-что-нибудь, — прошу я её. — Я…

— Ты всё забыла, — кивает она. — Я расскажу тебе…

Она начинает рассказ о своём городе. Я будто вижу улицы, площади, статую и море… Море совсем рядом, только подлые фашисты под названием «румыны» и ещё «мамалыжники»[17] не дают к нему прийти. Они убивают людей… Грабят… Вот меня чуть не убили, всё хотели узнать, где партизаны. Я понимаю: девочка Лера не выдержала пыток и умерла, а на её место пришла я. Но меня убить не успели, хотя очень хотели, потому что их всех убили.

Таня рассказывает, как вроде бы добрые соседи вдруг показали своё звериное лицо, не пожалев даже детей, потому что румыны и немцы ещё убивают евреев за то, что они родились. Поэтому все, кто мог, ушел под землю, чтобы бороться с врагом. Я ловлю себя в последний момент за язык — здесь ещё нет радиации, потому что ядерную бомбу не изобрели. И хорошо, что не изобрели, потому что людям очень нужно зачем-то убивать друг друга.

Я вздыхаю, но тут в наш закуток возвращается тётя Сара. Она улыбается как-то очень радостно, как будто все враги разом умерли. Интересно, почему она так? Наверное, расскажет, да?

— Ой, дети… — вздыхает тётя Сара. — Можно забыть о голоде, ребята принесли много еды, очень много!

— Значит, будет чем Леру покормить, — очень радостно начинает улыбаться и Таня. — Я тогда на кухню сбегаю!

— Беги, Таня, — кивает ей женщина, погладив меня затем по голове. — Как ты, мэйделе?

— Я хо-хорошо, ж-живая же, — пытаюсь улыбнуться, но получается у меня не очень.

— Сейчас Танечка эсн[18] принесёт, покормим Леру, — обещает она мне, — а потом посмотрим, как повязка справляется.

— Хо-хорошо, — соглашаюсь я, хотя понимаю, что меня всего лишь ставят в известность.

Действительно, совсем скоро Таня приносит странно выглядящий котелок с кашей, похожей на пшённую. Она белая и рассыпчатая такая. Тётя Сара сначала протягивает мне ложку, но потом, оценив дрожание руки, просто садится рядом, что-то говоря на непонятном языке. А рука у меня дрожит, потому что слабость сильная, понятно откуда. Когда меня Валера в первый раз… ну… Тоже ведь слабость была, а судя по ощущениям, меня и здесь это «ну», как только не порвали, словно Тузик грелку. Хотя, может, не вышло у них, поэтому так сильно избили — от злости.

— Открываем рот, — командует тётя Сара, и тут я понимаю, что губы у меня тоже разбиты, наверное, я жутко некрасивая сейчас…

Она кормит меня спокойно, неторопливо, в каждом её движении я чувствую опыт. Значит, не я одна такая, или просто она меня как маленькую кормит. Наверное, я сейчас действительно как маленькая — ни разговаривать нормально не могу, ни шевелиться, даже руки поднимаются с трудом. Кстати, судя по всему, я минимум сутки ничего не ела, что в целом хорошо, значит, в туалет меня потянет нескоро, хоть не так больно будет. Помню, когда меня Валера… Надо забыть, надо. Всё, там я умерла, теперь важно не умереть ещё и здесь.

Интересно, каким стал Стас? Наверное, тоже лет одиннадцать-двенадцать… Узнает ли он меня? Снова я возвращаюсь к этому вопросу. Я думаю, нет, я верю: он обязательно узнает меня! Иначе быть не может, ведь я без него не смогу! Тётя Сара останавливается, с тревогой вглядываясь мне в лицо, затем вздыхает, откладывая ложку и котелок, чтобы молча обнять меня.

Я сначала замираю, а потом расслабляюсь в её добрых руках. Я просто кожей чувствую исходящее от неё тепло, отчего мне становится спокойнее и не так больно. Я понимаю, что здесь нет той мази, которой меня намазала Вера, поэтому терпеть надо будет ещё очень долго. Но я потерплю, ради Стаса я всё-всё вытерплю. Главное, чтобы он пришёл… Я на всё согласна, лишь бы он был! Лишь бы обнять его, а там ничего не страшно, потому что это же он!

Я слышу, кто-то идёт. Понимаю, что не могу услышать, потому что других-то я не слышу, но сейчас просто тянусь навстречу тому, кто идёт, чтобы увидеть, ведь это наверняка Стас. Кто ещё может почти бежать сюда? Я осторожно высвобождаюсь из объятий тёти Сары, чтобы повернуться, подаваясь вперёд. Несмотря на скачком усилившуюся боль, я тянусь, потому что чувствую — он идёт! Это же он!

— Лерка! — слышу я выкрик и вдруг чувствую такие знакомые руки.

Он изменился, но этот жест, это движение, эти интонации я узнаю из миллиона. Стас пришёл! Я обнимаю его и плачу, не стесняясь, потому что это же он. А мой любимый обнимает меня таким родным жестом, гладит по голове и будто защищает от всего мира.

— Лерка, живая, — выдыхает он.

— Любимый, — отвечаю я ему, ни разу не заикнувшись, потому что это же он.