Заступница

Страшнее смерти

Три месяца меня никто не трогает. Стас изучает найденные справочники по медицине, время от времени ощупывая меня, но очень мягко. Много гладит, потому что я плакса просто, как царевна Несмеяна из сказки. Но именно то, что он всегда рядом, дарит мне надежду на то, что всё будет хорошо. Я стараюсь не думать о том, как получился этот ребёнок, ведь он не виноват в том, что сделал Валера.

Ещё Вера часто приходит, помогает Стасу, объясняет ему что-то, отчего он даже ласковее становится. Несмотря на то, что мне постоянно плохо, это лучшие месяцы в моей новой жизни. Прошлая жизнь постепенно забывается, ведь её больше нет, как нет и мира за стенами бункера. Ничего больше нет, только мы остались. А когда не будет нас, то наши дети попробуют выжить, насколько у них это получится.

Вера, по-моему, сломлена. Я замечаю, что она пугается громких звуков, старается держаться спиной к стене. Наверное, её бьют, мстя за унижения. Мне её становится просто жалко, поэтому я предлагаю ночевать хотя бы у нас.

— Он не позволит… — тихо говорит мне девушка, и до меня вдруг доходит, кто это «он».

Чего-то подобного я ожидала, на самом деле, потому что есть в этом Вячеславе Игоревиче что-то такое, пугающее. Если он мучает Веру, мы действительно ничего сделать не сможем, потому что он здесь власть. Всё, что я могу сделать — обнять её. Она тихо всхлипывает, прижимаясь ко мне.

— Почему ты такая? — спрашивает меня Вера. — Ведь я тебя била, мучила, а ты…

— Потому что я такая, — отвечаю ей.

А что можно ещё ответить? Вера была лишена не только родителей, её никто не обнимал, не гладил, не говорил, что она хорошая девочка… И теперь, видимо, ещё и мучают, как она мучила меня, а то и сильнее, потому что Вячеслав Игоревич мужчина, и может с девочкой много нехорошего сделать.

Понимая, что мы тут совсем не в раю, я тянусь к Стасу, который за эти месяцы стал для меня всем миром. Не знаю, как у него это получилось, но он и есть для меня весь мир сейчас, без него я просто не захочу больше жить. От первого решения довериться он мне показывал только волшебство своего отношения ко мне. Только это и ничего больше. Даже не захотел сделать то самое, когда я его… я сказала ему.

— Ты не готова, маленькая, — ответил он мне тогда, принявшись гладить, правда, не только по голове. Это было очень ласково и приятно даже, но я поняла: после Валеры действительно не готова.

С каждым днём я чувствую всё усиливающуюся непонятную мне тревогу. Стас говорит, что это от беременности и всего того, что со мной происходит. Скорее всего, он прав, ведь Стас не может ошибаться. Поэтому я стараюсь успокоиться, не думать о плохом, а только о хорошем. Вот будет у меня малыш или малышка, я буду радоваться, а Стас с ним играть.

Эти мысли помогают отвлечься от какого-то невнятного предчувствия, что давит меня день за днём, как будто надвигается чёрная туча, желающая меня поглотить. Она пугает неимоверно, но я держусь. А вечером, перед сном, меня гладит Стас, он как-то очень ласково это делает, отчего я совершенно расслабляюсь, спокойно засыпая. И снится мне, что нет никакого бункера, а мы с ним гуляем по берегу моря, за нами виднеется какой-то очень сказочный город, а волны набегают на песок, радуя меня знакомыми с детства звуками.

Так проходит день за днём. Постепенно уходят тошнота и состояние разбитости, к которому я, наверное, привыкла уже. Даже, кажется, начинает и живот расти, хотя я в этом не уверена, но мой Стас кивает одобрительно, говоря что-то о втором триместре, а он же не может ошибаться, поэтому и я не беспокоюсь. Но теперь я уже могу ходить в столовую, у меня нет такого отвращения к запахам.

И мы ходим вместе в столовую, едим там, что дают, правда, у меня диета, установленная по книгам, поэтому моя еда немного отличается. Но я не грущу, ведь у меня есть Стас, и больше ничего мне на свете не надо. Как я могла раньше без него жить? Не знаю…

Я успокаиваюсь, когда внезапно обнаруживается, что у Мироздания на мой счёт совсем другие планы. Моё везение заканчивается так неожиданно… Сначала я слышу, что Валеру выпустили из заточения, поэтому нужно быть осторожной. Я киваю Вере в ответ и решаю ходить только со Стасом, потому что он меня точно сможет от чего угодно защитить.

Это происходит совершенно неожиданно, по дороге из столовой. Мы идём со Стасом рядом, мечтаем вслух о том, каким будет ребёнок, мальчиком или девочкой, хотя мне всё равно, главное, чтобы был. Мой парень обнимает меня так нежно, а я думаю, что ничего плохого случиться не может, когда жизнь разрушается в очередной, теперь уж точно последний раз.

— А-а-а-а! — слышу я крик Валеры, но испугаться не успеваю, оказавшись за спиной Стаса. — Убью гадину!

В руках Валеры какая-то железка, я отмечаю это сразу, а потом всё происходит очень быстро так, что я фиксирую только отдельные моменты. Вот палка бьёт в голову Стаса, появляется кровь, много крови, он, кажется, падает. Потом мне становится больно, очень больно, потому что меня бьёт этот зверь и, кажется, ногами, но я ползу к Стасу. Потом становится ещё больнее и как-то мокро внизу, но я обнимаю моего… любимого? Да, моего любимого, осознавая: он не дышит, значит, и мне незачем.

— Выкидыш… Кровотечение… — словно сквозь вату слышу я отдельные слова.

— Отпусти его! — командуют мне. — Отпусти!

Но я мотаю головой, уже чувствуя холодное дыхание смерти. Со мной пытаются что-то сделать, но, наверное, ничего не выходит, потому что отцепить меня от Стаса просто невозможно. Я не буду без него! Не хочу! Нет!

— Что ты хочешь, девочка? — наклоняется ко мне Вячеслав Игоревич.

— На небо посмотреть… В последний раз, — отвечаю ему, потому что я всё равно умираю. Без Стаса нет и меня.

Нас перекладывают на что-то, но я не понимаю, на что. Я слышу рыдания Веры, затем кто-то на неё кричит и, видимо, бьёт, потому что рыдания сменяются хрипом и каким-то бульканьем, а я плыву, плыву, обнимая своего любимого человека, погибшего, защищая меня. Но я без него жить не согласна, потому что тогда у меня не останется вообще никого, даже ребёночка…

Что-то громко лязгает, и вдруг становится холодно. Неподалеку падает ещё что-то, но я ничего не воспринимаю сейчас, задыхаясь от жуткой боли в теле, но ещё более сильной — внутри меня. Холод пробирает до самой души, я знаю, что нас выкинули наружу. Повернув голову, я смотрю в серое небо, закрытое тяжёлыми тучами. Сверху падает снег, но мне всё равно… Я, кажется, засыпаю, уже ничего не чувствуя, кроме пронизывающего холода.

Внезапно оказавшись в траве, я понимаю: это просто смерть, поэтому лежу, не двигаясь, но в следующее мгновение меня обнимают такие родные руки. Подняв голову, я вижу стоящего передо мной Стаса. Живой. Это всё, что мне надо, и я, завизжав, бросаюсь обнимать его. Я только визжу от радости, что он есть. Мне всё равно, где мы находимся, ведь мне важен только мой Стас.

— Маленькая моя, — привычно-ласково говорит мне он. — Не выдержала, родная…

— Я… меня… без тебя… — пытаюсь я ему что-то сказать, но не могу, меня душат слёзы, ведь я только что его потеряла.

— Не надо плакать, — он берёт меня на руки, гладя так знакомо, так привычно, что я постепенно успокаиваюсь.

— Я ребёнка потеряла, — тихо признаюсь ему. — И… и… и…

— Всё закончилось, милая, всё закончилось, — успокаивает он меня.

— Да, вы умерли, — информирует нас женский голос. — Но это ещё не всё.

Позади нас — я вижу её из-за спины любимого — стоит женщина в чёрном то ли плаще, то ли платье, с чем-то вроде посоха в руке. Присмотревшись, я понимаю, что это коса. Значит, перед нами Смерть, ведь её так изображают на картинках. Ну это логично, мы же умерли. Кстати, не знаю, отчего я — от холода или нет, значит, должна быть Смерть.

— Ты от кровотечения умерла, — отвечает она мне на незаданный вопрос. — Выкидыш, да и убийца артерию задел ломом, вот и не успела замёрзнуть.

— Надеюсь, его накажут, — вздыхает Стас, прижимая меня к себе.

— Уже, — коротко отвечает Смерть. — А у вас дорога в Тридевятое, но не сразу.

— Не знаю, что такое Тридевятое, — качает головой любимый, гладя меня, потому что опять почему-то холодно.

Женщина начинает рассказывать сказку про царство, где нас ждёт школа Ведовства, но сначала нам нужно оказаться в каком-то «промежуточном», или «переходном», мире, найти друг друга и дождаться сопровождающего, постаравшись не умереть ещё раз. Она говорит, что мир этот «описанный», то есть его кто-то выдумал, и мир будет делать так, как мне хочется, потому что я «ведущая». Ничего не понятно, но очень интересно, как папа говорил.

Смерть объясняет, что место и время, куда мы попадём, зависит от меня, от моих внутренних желаний, поэтому там может быть и очень весело, и очень страшно. Ну а потом Стас начинает расспрашивать Смерть, и получается так себе картина. Мы станем, как это называется… «попаданцами», кажется, то есть тела у нас будут местные, но детские, потому что «так положено».

— Лера очень травмирована, — произносит Стас. — Она может такого напредставлять просто от страха, что не разгребём. Может, лучше меня?

— Она уже ведущая, — произносит Смерть. — Поэтому всё зависит именно от неё. Мне и самой интересно, где вы окажетесь. Обычно это двадцатый век, но он длинный, так что ничего с ходу я сказать не могу.

— То есть история, — кивает любимый. — Милая, как у тебя с историей?

— В рамках школы, — вздыхаю я, потому что этим никогда не интересовалась. — Ну, для Единого…

— То есть никак, — констатирует он факт. — У меня чуть лучше… Кстати, Смерть, а раз мы станем местными, мы же всё помнить должны, что они знали?

— Нет, — качает та головой. — Память у вас только ваша, но местные это для себя объяснят, так что не бойтесь.

Местные объяснят… А вдруг они объяснят так, что нам мало не покажется? Странно, я, похоже, уже верю ей. Какая-то я доверчивая становлюсь, это неправильно, по-моему. Именно поэтому я смотрю на Стаса, ожидая его решения, он не может ошибаться, я знаю это абсолютно точно.

— Мы не будем знать ничего о происходящем, — медленно говорит любимый. — И друг друга, но надо будет найти… И выбора нет?

— Нет у вас выбора, — подтверждает Смерть. — Так что прощайтесь — и вперёд, к новым приключениям.

Как-то очень зловеще это звучит. Я обнимаю Стаса, рассказывая ему, что он мой любимый, а он отвечает ровно той же фразой из трёх слов. Я не знаю, сколько у нас есть времени, но наслаждаюсь каждой секундой. Я не знаю, что нас ждёт, подозревая, что легко точно не будет. Хорошо, что Валеру наказали, он больше никого не сможет убить. Веру точно ударили, торопясь нас выкинуть, но мы уже не там, так что и думать нечего.

Главное — найти Стаса там, куда я попаду. Хотя об истории двадцатого века я знаю мало, только о войне, и то не так много. Ну и фильмы нам показывали… Я вспоминаю фильмы, и в этот самый миг падаю на траву, потому что Стас исчезает. Нет! Я не хочу! Не хочу жить без него! Не буду!

Но тут же исчезает и полянка со Смертью, схватившейся за голову, это я замечаю в последний момент. Интересно, почему она так? Но тут все мысли вышибает из головы позабытой, казалось, болью. Всё тело, особенно сзади, болит так, что хочется орать, и ощущения как после того, как Валера сделал со мной то самое. Я лежу то ли на дереве, то ли на земле, а вокруг очень темно.

Вдруг со скрипом появляется белый прямоугольник. Я понимаю, что это дверь, значит, я в сарае, а неизвестный хочет залезть сюда. Но он же радиоактивный! Нельзя! Я дёргаюсь, чтобы что-то сказать, остановить, но тут слышу незнакомый язык. Неизвестный говорит что-то, что я не понимаю, даже мыслей нет, что это за язык!

— Mai respiră[3], — удивляется неизвестный, а потом кому-то кивает. — Poate fi spânzurată![4]

Затем он делает шаг внутрь, хватает меня за волосы и тащит куда-то. Я пытаюсь перебирать непослушными ногами, кричать, но горло у меня сорвано, что я сразу же понимаю, поэтому только хриплю. Совсем скоро этот непонятный, одетый в странный костюм, на униформу похожий, затаскивает меня, обдирая кожу, на что-то деревянное. Он переговаривается ещё с кем-то, пытается поставить меня на ноги, но они подламываются, и я падаю. Перед глазами какая-то серая муть, я не понимаю, где нахожусь и что тут делаю, но тут мне надевают на шею что-то колючее, которое начинает затягиваться. Это петля! Петля! Меня сейчас опять убьют! Стас! Где ты, любимый?

— Ultima șansă![5] — рявкает кто-то, а потом я вижу над собой узкое лицо с очками. — Говорить, где партизаний[6]! — рычит он со странным акцентом.

— Что такое партизаний? — не понимаю я.

— Scroafă rusă![7] — выплёвывает он в меня, замахиваясь.

Петля сжимается, душа меня, я хватаюсь за неё руками, а она тащит меня наверх, и в тот самый миг, когда я прощаюсь с жизнью, что-то громко ломается. Натяжение верёвки ослабевает, я падаю на настил, а вокруг что-то ломается и ломается с деревянным таким звуком. Я понимаю, это стреляют! Моих мучителей убивают! Значит, Стас пришёл?