Золотой Оклад или Живые Души. Книга чудес

13

Прежде чем отправиться в следующий поход — а на сей раз выпал не дальний конец в Кудыкиногорье, но славная вотчина фельдмаршала Румянцева-Задунайского, родича владельца того имения, где служил бесогон отец Василий, — нужно было посетить обязательное общее собрание всех артелей переписчиков. Его созывало областное управление культуры для оценки первых опытов, дележа замечаниями и пожеланиями, а главное, наставления, как они убедительно выражались, «в разрезе идеологии». Идти на сей собор не весьма благочестивого свойства следовало, собственно, бригадирам; но моя будущая супруга, а пока, стало быть, бригадирша сказалась больною и отправила в качестве полномочного посла меня.

Ох, лучше б ей этого не делать! В свое время среди церковного люда ходила такая терпкая поговорка, что кратчайший путь сделаться убежденным атеистом — это наняться работать в издательский отдел Патриархии. Так вот самый точный способ, как стать ненавистником нашего образованного сословия, есть посещение подобного разбора «химероприятий».

Открыла его, и то лишь для виду, крашеная дама с ярко-рыжими тараканьими усиками, особо выделенная исполкомом для заведования храмовым хозяйством, но затем быстро передоверила слово заму уполномоченного совета по делам религий майору Чохову. Конечно, явился он не при форме — но тут, что называется, как на иконе — только с обратным знаком — и без подписи был ясен сюжет. Дядя грамотно рассуждал о бережном отношении к чувствам верующих, с одной стороны, и о бдительности, с другой; причем явственно ощущалось, как две эти добродетели в серых костюмах берут тебя с обоих боков в клещи и велят следовать в указанное место.

Ну да то еще полбеды, самое жуткое началось потом, когда полезли выступать искусствоведы-музейщики, и вполне доподлинные, а не те, что называется, «которые в штатском». Жутчей их речей не доищешься и на страницах журнала «Наука и религия»: основным требованием неизменно ставилось выявление и изъятие «культовых памятников» из рук невежественных попов с прислужниками для скорой передачи их в архивохранилища. И все это произносили уста просвещенных людей не в двадцатые и даже не в шестидесятые, а в самые что ни на есть наши годы.

Своеобразной вершиною всего шабаша стала речь господина, которого я знал по кругам московских собирателей: фамилия его была Шлеев, а среди «голубых братьев» он носил еще выразительную кличку «мадам Купоросова» — ржавокудрый его любимец и коллега по бригаде украшал собою угловое в первом ряду кресло. Все уже знали, что их, определив по юрким носам, просто-таки не пустили дальше порога первого же храма, справедливо заметивши, что нехристей вводить во святой алтарь не велено. Пат и Паташон взвились и мигом накатали властям длиннющую жалобу, после которой их от греха подальше перевели на другой район — и теперь они уже мстили елико могли церкви просто как таковой.

— Вы себе представить не можете, — горевал вслух Алексей Эммануилович голоском, что у Даля припечатан сравнением с волосом в заднице: тонок-де, да нечист. — Они вбивают на клиросе в испод икон гвозди, чтобы вешать на них свои плюшевые жакеты…

Как уж я удержался, чтобы не заехать ему прямо в хрюкальник, ума не приложу — видно, у молодости свои особенные силы терпения. И она права — не попусту ведь произнесена заповедь «Мне отмщение, Аз воздам»: вскоре Шлеев разошелся в интересах с покровительствовавшей ему усатой начальницею, нацарапал донос уже на все предприятие, который легко распознали по почерку; его лишили общения с рукопожатными людьми, а потом он попался на перепродаже ворованных образов и вовсе угодил под следствие.

Впрочем, сидели в зале и некоторые свои — что можно было внимательному глазу заметить по тому, как вжимались они в кресла, тупя глаза и стремясь укротить свой гнев и стыд, дабы потихохоньку, в рабском виде, но все-таки выручить церковное добро от порывов искусствобесия. Один из них — Николай Киселев (это именно он и как раз тогда прятал экземпляр рукописи про «сорок сороков» который потом удалось переправить через Канаду к Солженицыну и издать сперва в Париже, а теперь наконец и в Москве) впоследствии стал священником и служит в Ярославской епархии, а его жена Наталья вместо титула «научный сотрудник» носит теперь почетное звание матушки. Другая общая знакомая, Галина Митрофановна Зеленская, о ту пору замдиректора по науке областного музея в Новом Иерусалиме, была потом изгнана оттуда за дозволение митрополиту Питириму отслужить в закрытом соборе неразрешенный молебен; нынче она уже заведует историческим музеем возобновленного Данилова монастыря; ей в исследованиях много помог и еще один бригадир, тоже в готовящийся принять теперь сан, — Юрий Малков.

С тяжестью на сердце расходились мы, тихо кланяясь в молчаливом взаимопонимании друг другу, по домам, а на прощание вместо напутствия были розданы отпечатанные в полусотне оттисков на ротаторе «Методические рекомендации по оценке произведений изобразительного и декоративно-прикладного искусства культового назначения». Иконы там предлагалось ценить следующим образом: за эталон принималась площадь в один квадратней метр, и стоила она — это в 83-м примерно году — от 10—15 тысяч происхождением из пятнадцатого века до 300-500 рублей начала двадцатого. Чтобы не утомлять, а точнее не оскорблять зрака читателя нелепыми подробностями, приведу для разительности лишь характеристику среднестатистической чаши для причастия:

«При оценке потира первой половины XIX века из серебра весом 800 г. с чернением и четырьмя финифтяными образками общая сумма будет складываться из цены самого предмета в 200 руб. плюс образков 50 х 4 руб. плюс художественно обработанного серебра по три руб. за грамм — итого около 3000 рублей».

Нужно ли еще говорить, что не просто благодатью а по-библейски выражаясь, «благодатью на благодать» стало путешествие после выслушивания всей этой похабени в наш подмосковный храм — хотя его и лишили после октябрьского переворота звучного двойного имени, данного по Святой Троице и победному миру при Кучюк-Кайнарджи, упрятав под название соседней деревеньки Фенино. Место сие было некогда столь именито, что в 1915 году князь Иван Шаховской выпустил про него отдельную книжку. И сделал это отнюдь не из барской прихоти — строителем одной из крупнейших подмосковных усадеб с домом и храмом почитался Василий Иванович Баженов. При большевиках памятник был ополовинен: от дворца в духе русской готики осталось голое место, изваяние Екатерины Великой в память ее посещения здешних мест перетащили в музей архитектуры, что в Донской обители на Москве, — но и оставшаяся единственно живой церковь поныне считается драгоценным камнем в окладе первопрестольной.

Храм Троицы на западный вкус имеет не одну, а целую пару колоколен; иконостас его хоть и трачен временем, но явственно екатерининских времен — особенно хорош сияющий в створе царских врат Святой Дух «в виде голубине». Мало того, рядом стоит также мавзолей сына фельдмаршала — С. П. Румянцева, с яшмовым его надгробием, ныне обращенный в часовню.

С другого боку высился каменный шатер церкви Вознесения 1858 года в стиле, именуемом уничижительно горе-знатоками «псевдорусским» — почему-то у них все природное непременно должно быть с приставкою; даже во вполне исправном двухтомном каталоге памятников Подмосковья она боязливо названа «малоинтересною». На деле же храм оказался до чрезвычайности любопытен, ибо хотя и не действовал уже, зато служил своего рода хранилищем обветшавших образов, старых смененных частей иконостаса и множества вышедших уже из употребления книг.

Там обнаружился, например, впечатляющий образ Страшного Суда в человеческий рост — очень человеческому же пониманию внятный; придельные врата, уже без Благовещения и евангелистов, но с великолепной старой резьбой. За печатные произведения, гнездившиеся по углам, памятуя опыт со староверами, было боязно и приниматься. Но как тут сдержишься: умоляющими взорами и постепенным напором намеков мне удалось-таки вы просить у старостихи годовую подписку «Московских церковных ведомостей» вековой давности — нисколько для прихода уже не потребная, она явилась сущим кладом для истории московских храмов. Прочее же, тяжко вздыхая, пришлось оставить, что называется, «в руце Божией»…

Сама староста тоже представляла собою редкий образчик среди прочих своих собратий тех недавних еще лет. В противность общему их большинству в сельских общинах, она была прежде известным всей округе участковым врачом. Выйдя же на пенсию и определившись на приход, сумела и новое дело поставить на совершенно для многих забытый лад. Ведь вплоть до последних годов по заведенному негласно обыкновению львиная доля поступлений всякого храма, состоящих из добровольных взносов отнюдь не богатого люда, сдавалась принудительно-добровольно в так называемый фонд мира, совсем на орвелловский пошиб занимавшийся снабжением оружием и припасами разных марксистских бездельников по всему свету. Новая же староста отрезала уполномоченному: дескать, денег мало, нужно чинить ограду и крышу, а коли вам недостает на Никарагуа с Анголой, трясите собственный пиджак!

Можно себе вообразить, что тут вокруг нее поднялось. Причем начальство даже не потеря жалких нескольких тысяч в год испугала, а поданный, казалось бы, уже согбенным в бараний рог верующим пример — ну-ка и остальные приходы станут головы подымать, независничать и вообще делать что им задумается? И тогда на бедную Надежду Васильевну навалилась советская власть во всей своей силе: одинокого бездетного нищего пенсионера, казалось, нечем было и пронять — да только не у нас. Чего стоит одна возможность взять и накрыть нежданной проверкой казну: ведь всем сколько-нибудь связанным со «свечным ящиком»было известно, что в нем существует такая особая «черная касса», которая не оприходуется и не сдается в банк — ибо из него ее поди потом извлеки обратно. Она идет на выплату за батюшек грабительского налога на заработок — без этого они со всеми чадами и домочадцами давно бы пошли по миру, на подачки рабочим, подношения тем, кто может выдать лес или жесть с кирпичом на ремонт, найм машин, проведение телефона, охраны и всякого прочего. Но на удивление окружающим и против всех эти ухищрений старая врачиха устояла, так и не выдав более ни копейки заокеанским паскудникам.

На подхвате у нее состоял старчик довольно еще не древнего возраста, лет чуть более сорока пяти, пронзительно легко одетый, но подкованный огалошенными валенками. Был он, как говорили, раньше преподавателем научного коммунизма в московском институте; по русскому обычаю вникнув в изучаемый предмет до самого дна, бестрепетно оставил дом с работой и подался юродствовать. Но дурачком прикидывался только для посторонних: прощупав полдня пришельцев, покуда те делали опись и снимки, к обеду зазвал их в свою хибарку на чай, за которым повел беседу об Исааке Сирине, самом сокровенном христианском мудреце, кого обычно берутся, не сообразивши сил, сразу читать молоденькие новокрщены, часто на том ломаясь, или уже изучают умудренные духом подвижники.

Поскольку же приехали мы «во едину из суббот», то отец-настоятель предстал перед нами последним из всего причта — под самый конец, непосредственно перед всенощной, начало коей обычно приурочивается в сельской местности к расписанию редких автобусов. Взглянувши на него, я стал мучиться памятью: чем-то лицо было известно. Поговорили о прежних местах служения, и оказалось правда — о. Александр настоятельствовал прежде в том самом Гребневе. С уст чуть было не слетело: так с отцом Димитрием! — но, слава Богу, удалось вовремя проглотить нерожденное восклицание. Ведь его-то как раз и присылали тогда присматривать за строптивым Дудко, прижимать его и теснить. Теперь, значит, перебросили на борьбу с гордячкою-старостой…

Когда она ненадолго вышла, о. Александр принес пасхальное облачение, увидав которое мы прямо охнули — ибо это было великолепное, почти без чинок и вставок, пусть несколько пообтершееся, золотное шитье середины восемнадцатого столетия.

— Вот, — не заметив в полутьме произведенного впечатления, сказал «батя», — старая карга не дает мне спороть всю эту рухлядь. А у меня есть на примете отличная новая сирийская парча…

В описях первым разделом особо выставлялись уникальные вещи всероссийского значения — их ни разу не было более пяти на храм, а когда и вовсе ни одной-единой. Это облачение мы занесли под номером первым. Вслед за ним шла сложнейшая икона Всех Святых с шестьюдесятью изображениями чудотворных образов Богоматери на полях — вереница начиналась с Владимирской и завершала свой круг на Казанской.

По дороге обратно, которая пролегла через небольшую рощицу, на одном из пеньков попался целый куст тонких летних опят, хотя шла всего лишь первая половина июня. Само же посещение Фенина аукалось еще долго. Кстати, совсем недавно удалось спросить у живущей в Москве прихожанки, опекающей там родственные могилы, про судьбу наших хозяев. Надежда Васильевна лет уже пять как умерла, незадолго до кончины под влиянием непрестанной брани с мамоной лишившись рассудка. А старчик вскоре после того неожиданно исчез, забравши с собою икону Всех Святых. Но и он, и приютившая его старостиха оказались широко известны в церковном народе — за то, что своим стоянием они как бы прикрывали многих других их поминали в своих молитвах далеко за пределами ближней округи. И доброе слово, сказанное ими о нас после той встречи, открыло затем без ключа немало дверей, оборонив от различных бед и напастей.