Золотой Оклад или Живые Души. Книга чудес

2

Хитрющие раскольники сперва сделали вид, что позабыли где-то ключи и все надо отложить на неделю-другую; потом отказались вступать вовнутрь без попа, который жительствовал на другом краю области и приезжал лишь по воскресеньям, — а мы явились субботним утром, хотя и позвонили им загодя. После долгих прений позволили заглянуть тогда только в «рухлядную» с подсобным имуществом. Особенных ценностей там, конечно, быть не могло, да и производить опись сваленных стопами за ненадобностью для богослужебных нужд поздних изданий явно не имело никоторого смысла. В основном это были произведения единоверческой печати второй половины прошлого века, во множестве выпущенные Троицко-Введенской московской общиной. Просилась на перо разве что пара-тройка рукописных крюковых ирмологиев и триодей, хотя тоже совершенно не старых, но ярко раскрашенных узорами и птицами гуслицкого орнамента, шедшего из подмосковной мастерской в волости, населенной преимущественно поповскими раскольниками.

В самом пыльном углу сиротливою кучкой домирали отверженники — случайно залетевшие от ничего не петривших в разнице вероисповеданий родственников покойных стариков образцы «никонианского» тиснения. Их старостиха с редкозвучным именем Феония в презрении миновала как-то даже боком (да и хранились-то они, вероятно, из одной лишь боязни уничтожать листы с написанием имени Божия и одновременного нежелания потакать «новообрядцам»). Мне вспомнилось, что именно в таких горках иногда можно нарыть жемчужину; но стоило только нагнуться, как тотчас же было грозно обронено сверху — это, дескать, отреченная ненужность, а мы что, за каждый номер описи всякой ерунды денежки плати? Дешевле их раз — и на помойку. Хоть сами берите да выбрасывайте! Коли что потребно лично, спокойно тащите себе…

Постановка вопроса была обоюдоострой — тут вполне мог крыться присущий лукавым аввакумовым детям подвох. Вот возьмешь так простодушно, а на тебя сейчас же сочинят донос: потом доказывай, что не подтибрил… Однако соблазн для книжника вещь могучая — как раньше говаривали, он и крепкие дубы запросто ломит, а простыми грешниками будто вениками трясет. Стараясь действовать не борзясь, я перебрал бедный скарб, из-под руки наблюдая, не станет ли подспудно волноваться баба Феня. Но она хранила спокойствие, — и тут-то как раз выглянули, во-первых, синодального произведения иконописный подлинник, хоть и без первых страниц, зато с прорисями наиболее прославившихся Богородичных образов, раскрывшийся на самой народной Казанской, а за ним и вовсе рукопись с незнакомым именем «Звезда Пресветлая». Про них было дополнительно сообщено, что это «чужое мудрование», занесенное неведомым соседом одиноко умершей крестьянки.

Под осуждающим взором будущей супруги я выудил эти две находки и прихватил в обратную дорогу, чтобы скрасить полуторачасовое безделье занятным чтением.

Печатная книжка пригодилась нам потом еще не раз в качестве надежного определителя. А вот рукопись была куда загадочней. Начиналась она, правда, весьма распространенным во многих других «Наказанием ко учителем, како им учити детей грамоте и како детем учитися Божественному писанию и разумению». Затем шла «Похвала Пресвятой Богородице», составленная по образцу первого на свете Великого Акафиста, сочиненного в Византии в седьмом еще веке.

О нем многократно писал известный филолог Аверинцев, неожиданно установивший, что здесь впервые в мировой словесности появляется рифма — на несколько веков раньше, чем в западном Средневековье. Состоит он из двенадцати двойных песен — последовательно чередующихся «икосов» и «кондаков». Каждый икос содержит двенадцать же похвальных воззваний — по-гречески от первого слова называемых «хайретизмами»; по-русски оно означает «радуйся!». Вот эти-то радования, обращенные к Матери Божией, общим числом сто сорок четыре, и рифмуются между собою. Тот же историк особо отмечает, что возведенное в квадрат священное число на языке символизма означает завершенную полноту — ибо тут можно видеть количество и знаков Зодиака, и апостолов, и ворот грядущего Небесного Иерусалима, причем знаковость всего этого нарочито усугубляется тем, что дюжина с «исключительной наглядностью» помножается сама на себя. В нашем случае записан был всего один икос, читавшийся так:

«Радуйся, яко Ты девством и славою святых ангелов превыше, Радуйся, яко Ты на земли покой твориши»,— и прочее.

Похвалам последовало «Предисловие к любезному читателю», в котором с образцовой для русского барокко велеречивой выспренностью разносторонне изъяснялся смысл названия сборника. Вспоминая предсказание пророка «воссияет звезда от Иакова», вслед за чем в Святой Земле должен явиться Сын Человеческий, списатель именует Богоматерь той Путеводной Звездою, Которая привлекла волхвов в Вифлеем, а также и Утреннею Звездой из видения Иоанна Богослова. Он называет Ее еще Мысленной Звездою, сияющей паче чувственных, приводя слова церковного песнопения «Радуйся, Матерь незакатной Звезды, радуйся, Звезда таинственного дня и Заря Пресветлая!»

Снова возвращая мысль к Апокалипсису, Богоматерь представляется и не одной даже Звездой, но Женою, облеченной в солнце, имеющей под ногами луну, а на главе венец из двенадцати звезд. Затем следует восклицание: «Я же, недостойный, последуя Церкви, дерзнул именовать Ее Звездою Пресветлой и книгу о Ее чудесах так назвать, следуя воспеваемой ко Пречистой хвале «Радуйся, Звезда, являющая Солнце» (это как раз из первого икоса Великого Акафиста), ради которой воссияет и сама радость: сей же Звезды, о верный читатель, да держимся».

Щадя отвычный от громозвучной славяни глаз современника, ниже по мере своих грешных сил постараюсь перелагать слова книги нынешним обиходным наречием. Впрочем, там, где попадаются слова вполне внятные и никакому переводу уже не подвластные, все-таки пусть часть подлинника остается. На приклад, такое приглашение чтущего к совместному творчеству: «Возвеличим всех красой Прекраснейшую, удобрим всех доброт Предобрейшую, похвалим всех светов разве Единого Света — в Троице славимого Бога — Всесветную и всея твари Честнейшую, возвеличим всех горних сил Высочайшую, воспоем от всех родов Избранную и от века Приуготованную!»

Обращаясь умом к сокровенной сути Богородичного акафиста, составитель также пристально вникает в значение возведения в степень двенадцати «радований» и сообщает, что для не ведающих грамоты или находящихся в пути мудрые художники духовного делания составили упрощенный совет: сто пятьдесят раз читать самую главную песнь Богородице, в которой впервые воспеты были слова обрадования. Звучит она так: «Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою; благословена Ты в женах и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших».

…Песнь эта — поясним здесь, ненадолго отвлекаясь от «Звезды», ибо современникам ее составителя нижеследующее было ясно ведомо, теперь же знание о том изрядно порастворилось, — имеет четыре источника. Словами «Радуйся, Благодатная, Господь с Тобою; благословена Ты в женах», согласно евангелисту Луке, явившийся Деве Марии архангел Гавриил благовестил о том, что она родит Сына Бога Всевышнего, которого нарекут Иисусом. После этого Пресвятая отправилась ко своей родственнице Елизавете, которая долго была бесплодною и наконец в то же время по чудесному милосердию Божию зачала от мужа будущего Иоанна Крестителя. Когда же они облобызали друг друга, то взыграл во чреве Елизаветы младенец и она сказала, исполнившись Духом Святым: «Благословена Ты в женах, и благословен плод чрева Твоего». Отсюда пошла вторая часть молитвы. Спасом родившимся назвали Младенца ангелы, представшие пастырем в Вифлееме. Наконец, точное имя Богородица, сохранившееся только в византийском и русском христианстве в отличие от западного «Матерь Божия» (впрочем, также принятого Востоком), было окончательно утверждено во время борьбы против ереси Нестория, который неправо мудрствовал, будто Владычица Небесная произвела на свет не Богочеловека, а простого смертного, только наитием Духа Святого ставшего Мессией Христом, — а посему считал нужным именовать Ее лишь «человекородицею». Православное учение о Богородице утвердил в пятом веке святитель Кирилл Александрийский…

Так вот, если малограмотным или утомленным дорожными заботами людям прочесть полторы сотни этих молитв, то в них окажется столько же — двенадцать на двенадцать — радований, сколько в акафисте, да еще шестеро, не достающих до исполнения другого, также знакового числа. Именуется это правило «венцом», сплетая который на внутренней молитве в земной своей жизни, верные христиане удостаиваются Царствия Небесного в вечных обителях Творца. «А посему, — гласило окончание предисловия, — жаждая сердцем обрести его силою Богоматерней любви, вручаю себя самого Ее молитвам в царствующем великом граде Москве в год от создания мира 7171, от Рождества же Христова 1663, месяца июля в 20 день, любви Твоей всех благ желательный во Христе брат, грешный простолюдин Никита».

Полтора века спустя преподобный Серафим Саровский, вокруг окормляемого им Дивеевского монастыря вместо обычно строемой для ограждения инокинь стены ископавший канавку, заповедал ходить вдоль по ней с чтением тех же 150 «Богородиц» утверждая, что это паломничество в духе имеет высшую цену, ибо «Матерь-то Божия все это место обошла! И кто канавку с молитвой пройдет да полтораста Богородиц прочтет, тому все тут, — говорил он, — и Афон, и Иерусалим, и Киев!»

А еще после полутораста лет списателю настоящих заметок и досталась рукопись со ста пятьюдесятью чудесами от ангельского приветствия Царице Небесной.