Золотой Оклад или Живые Души. Книга чудес

31

На сей раз отдаленность назначения была нам не только дадена, но выпрошена вперед. Вознесенское стоит через поле от некоего славного Иосифова Волоколамского монастыря, затворенного вскоре после семнадцатого клятого года. На полпути между городом и обителью в деревеньке Кашино засветили ту самую «лампочку Ильича», Про которую всем нам талдычили в школе. Великолепную же витую свечу-колокольню, собиравшую вокруг себя храмы и башни, почем зря подорвали в сорок первом при отступлении, списавши преступление на германцев, а теперь, как говорят, те же немцы строят ее вновь своим изволом от основания до креста.

Не так чтоб подалеку, ин и не близко — долгим автобусом из Теряевой слободы, как ловко переименовали святое место, до станции «Волоколамск», далеко не тождественной городу, а потом полчаса электричкою в сторону Москвы, — стоит и наш небольшой дачный дом; понадеявшись на малолюдство здесь-то и замечталось лет за десять перед тем мне, тогдашнему студенту, креститься. Да как бы не так!

Явясь в будний день, тогда я впервые узнал, что сельские церкви служат только в субботу-воскресенье и на большие праздники. Наконец, изрядно помаявшись с дорогою и расписанием, отнюдь не в первое посещение, удалось застать церковь отверстой. Был как раз праздник Николы Вешнего, а в храме хранится чтимая по всей округе двухметровая резная фигура святителя шестнадцатого века, которую два раза на году в день его памяти обносят кругом с крестным ходом. Так что подойти со своею докукой к священнику удалось после обедни и долгого молебна где-то после полудня.

Перед тем востроглазая старуха за свечным ящиком, долго изучавшая паспортину, отказалась дать на обряд свой соглас: дескать, кто где живет, пущай там и обретает спасение. Пришлось ссылаться на тот вполне шаткий довод, что родные шесть соток лежат по соседству.

— Дело ваше, — произнесла тетка так, что оно прозвучало «пеняй на себя». А потом записала все данные в особь-тетрадку понятно которого употребления. «Ну уж тут надобно выбирать и отступать некуда: знать, так написано на роду! — подумалось середи отчаяния. — Душа будет все ж поценней института; хотя и его все-таки жалко…»

Крестили грешного раба в холодном летнем храме вдвоем со младенцем Сергием. И в те самые три погружения, на коих уперто стоят староверы — да еще в одних трусах, окуная руки и голову в один чан, поставленный на возвышении, а в другой, на каменном полу, нижние конечности.

Потом, еще не переваривши произошедшего, прогулялся я до обители, превращенной в общежитие для неполноценных подростков; а вышедши вон, добрел до конечной автобуса, угнездившейся подле превращенной в гараж краснокупольной прошлого века церквушки соседнего села.

На следующей остановке, когда под сердцем начали гулять нехорошие подозренья про то, что ладно уж самого, но ведь и ни сном ни духом не ведающих родичей неровен час, а точнее как пить дать, с работы попрут,— внутрь забралась давешняя старостиха. Единственное свободное место как будто нарочно было рядом.

— Кто тебя подучил-то? — по необходимости хоть что-то сказать вопросила она. И тут некий явно не я изнутри подсказал ответить: бабушка… Причем на самом-то деде все было не так.

Хитрость положения состояла еще в том, что по случаю накативших экзаменов и последовавших вакаций возможные последствия нужно было ждать только в следующее время года. Маясь в неведении, через месяц-другой меня потянуло съездить к знаемому широко архимандриту Тавриону, жившему тогда в небольшой пустыньке под городом Елгавой в Латвии. Он провел немалое число лет в заключении, где даже служил подобно первомученикам обедню на собственной груди. Пользуясь игрушечной полусвободой Прибалтики, к нему съезжалось множество ищущего просвещения люда со всей Руси, почему и попасть на беседу оказалось отнюдь не просто.

Явился я туда как раз на летнюю Казанскую, двадцать первого июля по новому летосчислению. Просидевши в общей кучке, которой древнющий как мир схимонах повествовал про то, как ему довелось быть очевидцем зачисления в лик святых преподобного Серафима Саровского в самом начале века, я угодил затем прямиком в весьма скаредное искушение. Но нарочно скажу здесь и про него, ибо в отсутствие соблазна при изобилии чудес вера в них как бы несколько сякнет.

Так вот, тут же какой-то дядька стал вполне сладко клеиться в том самом смысле, который естественному мужику более чем омерзителен. Покуда, едва только начавши соображать про сокровенный смысл безобразия, я каким-то бессознательным способом старался пустить его речи по касательной, вдруг прибежала посланница от батюшки, прямо указала перстом на чело и сказала: «Сейчас иди, ждут».

Поговорил старец, надо признаться, вовсе немного и слушал более, нежели отвечал. А на прощанье сказал: «Коли крестился — чего опасаться?» И еще денег настойчиво предлагал на дорогу; но мне посовестилось их принять. А может, и надо было бы взять на память.

…Теперь, спустя десятилетие, грех был не побеседовать со, слава Богу, все еще служившим здесь тем самым священником, который совершил таинство. Сперва он с сущей горечью рассказал, что состоял когда-то на Москве при кафедральном митрополичьем храме Спаса Преображения на одноименной площади, который взорвал поганый Никита. По роду-племени был карпатороссом — или по их именованию русином. Его родной отец ушел в начале века пешком на греческую святую гору Афон и пропал без вести; пятьдесят лет спустя он прислал сыну письмо с предсмертным благословением.

После кончины супруги и сын его приняв монашество; перенесенное же потрясение открыло ему иные очи. Русского батюшку одолел хитрый недуг: всякое выражение, почитаемое нами образным, он стал воспринимать впрямую. Ну, а какие остались в современном языке сравнения — пояснять нечего. Добро, коли просто мать осрамят, а то ведь такое заворотят, что и она навряд ли б простила.

Но обретенный без спросу дар неожиданно удалил отца Иллариона от пустого общения; он даже поперек своей воли не мог уже воспринимать необязательных речей и потому предпочел жить в скудости, питаться кашей с грибами, запивая их липовым чаем, да читать Богородичный акафист, для чего и удалился собственной доброй волей на тот самый дальний приход в тридцати верстах от Волоколамска. А по окончании служб и треб настоятель брал в руки — скрипку! Ибо ему еще с детства даровано было радование беседовать с Творцом посредством музыки. «Тщета и тщание — слова очень схоже звучащие, — заметил он как-то середи разговора крайне впопад. — А какая, однако, разница между тем, что они означают».

…Говорят, что когда много позже тот монастырь, близ которого он служил, вновь принялись отворять на поглядение заезжим иноземцам, его с их глаз долой сослали еще далее.