Золотой Оклад или Живые Души. Книга чудес

46

Предпоследний наш храм оказался одним из самых именитых — известная всем любителям искусств церковь имения Дурасовых Царево-Никольское, образец русской готики. Строительство ее приписывали руке архитектора Еготова или даже самого Баженова.

Исторические предания идут куда глубже: согласно одному из них, именно здесь был первоначально погребен скончавшийся в малолетстве сын Ивана Грозного от Анастасии Романовой, о чем царю наперед предрекал святой Максим Грек, советовавший не ехать с беременною супругой в далекое богомолье. Оступившись там при переходе на судно, царица и выкинула недоношенного младенца. Поныне под церковью показывают место его временного упокоения, а болящим головными недугами надевают целительную детскую шапку.

Ехать туда было ужасно неудобно — вместо быстрой просторной электрички долгим автобусом от той самой выставки «достижений народного хозяйства», которая была задумана как икона рая на земле, а на деле вышла пародией Нового Иерусалима — то есть как раз лишенным духовного стержня Третьим Римом.

Храм имел два придела редких «воимен» — южный мученицы Агриппины и северный пророка Илии — вероятно, по тезоименитству помещиков, современный постройке 1812—1815 годов четырехъярусный иконостас и большущий неразобранный архив, сложенный стопками в потаенной комнатке под потолком — его составляли множество невостребованных изданий и бумаг как здешнего прихода, так и окрестных Никольских-Казанских-Рождественских, закрытых или уничтоженных. Древнее напрестольное Евангелие было расписано в несколько красок, а понизу его на многих страницах шла надпись, начинавшаяся словами «Вотчины сея села Орлова владетель стольник Богдан Иванович Чемоданов за спасение души своея и родителей» и оканчивающаяся утверждением «быти ей в церкви Николая чудотворца вовек неподвижно. А за строение книги пожаловать молити Бога за монаха Николая Богомолова». Раз уж тут выскочило родовое прозвище вотчинника, приведем и о нем сведение из словаря русских фамилий тюркского происхождения: звуча вполне по-нашенски, оно на самом деле пришло из Персиды, где означает мешок или сундук для хранения одежды (как и множество других, удачно обжитых отечественным наречием восточных наименований, начиная с казака и оканчивая самоваром…)

Настоятеля в самый час приезда вызвали в епархиальное управление для того, чтобы сообщить о переводе в иное место, так что с нами занимался сначала дошлый староста — только что вышедший на пенсию инженер, не утративший покуда рабочего пыла. А потом, когда вдруг насмерть заклинило фотокамеру (пришлось тащить ее чиниться обратно на Москву), нас позвали чаевничать в приходский домик, куда заявился чрезвычайно породистого вида старец-бывший священник того же храма отец Тихон.

Он довольно долго присматривался к приезжему и той описательнице, что явственно находилась на сносях, посоветовал, коли родится мальчишка, назвать Илиею, а потом рассказал известную байку про спор Луначарского с Творцом.

Это было еще в ту пору, когда безбожники не боялись открытых прений, и вот однажды в переполненном зале после долгого доказательства отсутствия Всевышнего нарком культуры спросил, не будет ли возражений. Из зала вдруг откликнулся замухрышистый сельский батя, попросив всего «буквально два слова». С этим именно условием он был допущен на сцену, откуда возьми да гаркни: «Христос воскресе!» «Воистину воскресе!» — следуя давней привычке, ответствовал народ, и далее препираться сделалось уже не о чем. Рассказ этот в нескольких видах уже приходилось слышать; но именно этот его извод показался совсем недавно повторенным. Когда же батюшка завел речь про случившееся с их церковью года три назад чудо, сомнения переросли в уверенность. Сюда забрался через окно в куполе вор, высучил вниз веревку, стал спускаться, но на свою беду — или, иначе, Божиим наказанием — сорвался и грохнулся об пол, вымощенный повсеместно заменившей в начале столетия чугунные да каменные лещади метлахской плиткой, весьма удобной для отопления, мытья — а в данном случае и способствовавшей полному размозжению костей.

Не умея двинуться с места разбитыми членами он пролежал всю ночь вплоть до прихода сторожа и умер не прежде, чем поведал сбежавшимся клирошанам о своем несбывшемся преступлении. Тут-то третья сотрудница и воскликнула: «А вы не отец ли батюшки Валериана?» Это оказался именно он — сын его как раз служил в Акулове где мы были спервоначала в одном из первых своих набегов и собирали первые летние грибы.

Спустя еще год он же приехал напоследок прощаться с сыном — преемником во священном сане, предчувствуя скорую кончину, и перед часом венчания исповедовал мою будущую жену. А. вскоре после того упокоил свои кости прямо за алтарем акуловского храма.