Золотой Оклад или Живые Души. Книга чудес

22

Храм Покрова Богоматери в селе Акулово стал как бы пространственной рифмою Троицкому в Кайнарджи — его четверик также, словно корабль-катамаран, влекла через житейское море ровная пара колоколен. И опять-таки, будто нарочно, правивший им отец Валериан оказался близок, и порой даже весьма, со множеством общих друзей: в годы, когда собственно московские церкви с трудом могли наладить подлинно приходскую жизнь за чрезмерным многолюдством молящихся — из прежних «сорока соков» престолов живою оставалась лишь десятая часть — сюда потянулись те жители первопрестольной, для которых уже мало было безымянной молитвы и душа настоятельно требовала живого общения с духовником.

Как будто в продолжение того же рада неслучайных совпадений настоятель акуловской церкви и жил в Москве точно напротив единственного издательства писателей России «Современник». А коли уже речь зашла о нем, то здесь грех не поведать случившуюся там несколько лет спустя историю.

Назначили заведовать прозой молодого сочинителя, не забывшего еще своих деревенских корней. А посему он прикупил под Череповцом избу в полузаброшенном селении, посреди которого зияла выколотыми очами открытая всем сторонам света разоренная церковь.

Лет за пять перед тем мы с ним поучаствовали в сборнике исторических произведений нового поколения. Он к раз поместил там довольно ребячье творение про революцию в уездном городке костромской земли, где вполне нелестно наговорил что-то о многострадальном нашем монашестве. Встретив ого после выхода книжки где-то на полпути, я только еще попытался заикнуться про то, что тут допущена определенная несправедливость — как он уже загодя рассказал, что не только все понял, но ездил каяться в Троицкую Сергиеву лавру к духовнику ее архимандриту Кириллу. И еще тот, крестивши и отпустив невольное прегрешение, дозволил ему оставить исконное имя Ярослав — как выясняется, его в общих святцах-то как бы нету; разве что если принять сердцем то предание, что киевский князь того же имени по прозванию Мудрый был чтимым местно в своей земле святым…

Ну, неизбытая еще ревность подвигла прозаика написать епархиальному архиерею письмо — дескать, не худо бы по случаю перестройки и храм-от восстановить. А на его случай вологодский и великоустюжский архиепископ владыка Михаил Мудьюгин был не только единственным среди нынешнего епископата действительно ученым, а не «почестным» доктором богословия, но также и сам пробовал некогда силы в писании рассказов и повестей. Мне даже некогда довелось передавать его рукописи в журнал «Наш современник» — но тот спраздновал тогда труса: сочинения армянского католикоса с шумом напечатал его идейный соперник «Дружба народов», а вот отечественного архиерея свой же журнал публиковать побоялся.

Так вот, спустя месяц-другой приходит срочная телеграмма: «Вам надлежит быть в череповецком соборе через пятеро дней ровно к полудню». Обрадованный добрым ответом заведующий всеми российскими прозами Слава примчался в далекий город; а там его, не спрашивая долго концы, и хиротонисали, то есть посвятили в священный сан. «Да вы хотя узнайте, кто я таков!» — пытался он было возражать. Но в ответ было ясно сказано: взялся за гуж— полезай в кузов, иди восстанавливай храм.

И к чести нашего сословия надо сказать: он бросил Москву и издательство, переселился в свою глухомань и церковь-таки поднял. А теперь у новопосвященного батюшки вместе с лаврским игуменом вышла книга «Жития московских святых».

Да и про отца Валерьяна, верней, про его семью не так давно появилась в журнале «Работница» большая статья со снимком, где он со своей матушкой запечатлен вместе с шестью детьми. Собственно, их было семеро — но один, умерший ори родах, был погребен за алтарем акуловского храма в одном ряду с дюжиною святителей и исповедников, на крестах которых всегда горели неугасимые лампадки, но имена до последней поры писать было опасно.

Вокруг отца настоятеля действительно как-то сама собою создавалась вновь, в покор тем полуверам, которые почитают нас уже совершенно пропащими, добротная русская семья и духовная, и домашняя. Да что далеко ходить за примером: год спустя, когда едва округлявшаяся тогда непраздность моей Галины обратилась в юркую дочерь Катю, он нас в том же храме и повенчал, а ребенка «привенчивал».

Сам же храм, по рассказу батюшки, едва только уцелел середи гонений последнего века: дело доходило уж до того, что служба правилась лишь в правом Казанском приделе, а главная часть, отгороженная досками, сделалась на время зернохранилищем. И даже вплоть до недавних лет перед входом здесь красовалось грозное указание, сделанное местным военным начальством: «Увидев рядовых без сопровождения офицера, срочно наберите такой-то номер!» — ибо тут стояла строительная часть, куда брали служить тех, кого уже в строевые набирать было вредно.

Теперь принято обвинять отцов настоятелей прежних застойных пор в разного рода потаканиях светским безбожникам. Но делают это или завзятые раскольники, или люди обычно далекие от собственного прихода. Наглядным опровержением подобных клевет и является Валериан со вполне поповской фамилией Кречетов: ведь он был не просто главою Акулова, но еще и благочинным — то есть ведал целым обширным подмосковным церковным округом. И тем не менее, когда нужно было крестить, венчать или отпевать боязливых образованцев, хотевших сделать это «без записи», чтобы не приведи чего в присутствии не прознали, совершал это как раз отец благочинный, не опасаясь в отличие от сего трепетного стада за своих шестерых-на-печке и поневоле домашнюю сиделицу-матушку.

Впрочем, он мог быть и строг. Однажды как-то перевели к нему попа-диссидента, который гордо отказался поминать за литургиями Патриарха за то, что тот осмелился выразить официальное соболезнование по случаю кончины московского раввина. Вот с этим отец Валериан мириться не захотел. Храбрый же пастырь служит теперь у Зарубежной Церкви в Швейцарии, причем, как на подбор, большинство его крохотного прихода состоит из выкрестов.

Когда мы делали опись, с отцом настоятелем находился некий молодой священник явственно полувосточного облика. Покуда я щелкал, супруга определяла, а третья сменная спутница все это записывала — тут батюшка Валериан мягко, но внятно заставил кого-то из нас, кто ненароком повернулся боком ко алтарю, исправить оплошность — этот залетный гость вдруг вынул обширный гребень и стал посреди трапезной расчесывать свои смоляные кудри…

Позже, за ужином из жареной картошки с чудным грибом лисичкою, которого даже червяк не гложет, батюшка, как оказалось, заметивший наше смущение, в частной беседе насоветовал не судить сурово и поведал следующее. Вполне отвечающий всем и достоинствам, и запятым новокрещена столичный житель не в меру смирения, а по горячей страсти, подгоняемой еще грузинской кровью от матери, заделался настоятелем дальнего прихода на Владимирщине. Такая же не приспособленная к резкой перемене обстановки супруга его сперва затеяла образовать в том болотном селенье многоголосый хор, но скоро остыла и попросту сбежала домой к родителям. А, как известно, «единая у попа женка…» — развестись еще можно, принявши целибат, то есть жизнь целомудренную, но второй брак немедленно влечет снятие сана. Ин поди проживи один на деревне.

Ну и «батюшко» предался единственно почитаемому на родных просторах спасительному отдохновению от земных тягот, то есть, конечно, запил. Тут его и понесла нелегкая — никто не хотел уже принимать с эдаким «хвостом», и даже в той самой тароватой разве что на бесприходные церкви Вологодской епархии ему поставили на вид, что, дескать, не с тем чувством припадает ко святой Чаше. А отец Валериан, чуждый сердечному холоду, бедолагу пригрел.