Золотой Оклад или Живые Души. Книга чудес

4

Посему, сколь ни будь чудеса на первый глаз невероятны, по долгом рассмотрении — даже являясь народными присказками — все таковые невероятные происшествия обретают и ятие веры, и, главное, подлинность бытия. Ибо, сродни анекдоту, но гораздо его превосходя степенью отражения сушей действительности, они передают подлинную волшебность естества. А служение их свидетеля есть в прямом смысле не доказательство, но показание.

…Вторая наша ходка в Тураево получилась более удачливою — но лишь в том понимании, что Церковь наконец отворили. Феония-старостиха на сей раз была донельзя приветлива, и, хотя мне впервой пришлось делать зараз более тысячи снимков, да еще и не зная, который угол нужно выбрать для расположения вспышки так, чтобы образы не бликовали, — со всею докукой мы управились в день.

Худо причинилось лишь тогда, когда надо было забираться в алтарь, куда По закону ход существам женского пола заповедан (за тем исключением, когда у них кончились по возрасту месячные и на то после этого особо благословили). Соответственно запустили туда лишь грешного аза, а сделал сие явившийся к воскресенью священник. Потом нам рассказали, Что Несчастный старик чуть не три десятилетия просидел в узах; он имел по старозаветому обыку тьму детей и внуков, так что его трудно было рассчитать, да и просто попов у аввакумовцев далеко числился не достаток, — но что он, прости Творец, перед престолом деял!

Большего ужаса не упомнить: руки у бедолаги тряслись так, что у камня вышбли бы слезу — но на сей раз они держали чашу с Кровью и Телом Христовым. Будто ошпаренный, выскочил я вон, не имея мужества видеть, как все чуть не плещет наружу. А ведь здорово живешь уходить прочь было нельзя. Единственно для государства ценным в сем храме Рождества Богородицы почитался как раз серебряный прибор для причастия — ибо, как замечено выше, даже сама церковь была деревянной, а выложены из камня только колокольня, алтарь и еще странный киот внутри вокруг образа Казанской Богоматери.

На нетопырье совпадение тут как раз приключился советский праздник по имени «выборы». Под них по соседству навезли всякую снедь для населения заради утоления голодной жажды. И надо было пережить еще такое унижение: старик-батюшка отказался помогать съемкам, а по положению всякий «предмет из драгметалла» долженствовал быть занесен в опись с точным указанием веса. Ну как тут его узнать? Итог вышел балаганный: сопровождаемые кивком пышно расцветшего подле ступеней паперти древесного гриба, мы во главе с Феонией отправились делать фотографии на соседнюю стройку, а ценить «изделия» — в праздничную лавку, отпускавшую какие-то съестные припасы, где на разновесе как раз и поставили вперемен с колбасою и макаронными изделиями причастную чашу, звездицу, лжицу и покровец. Впечатление, произведенное на счастливых выборщиков, оставляю бестрепетному воображению.

…Ну да все-таки по справедливости следует сказать, что платить за описание раскольники отказались напрочь, кивая на свою крайнюю бедность. А когда уже по некоторой так молвить, совести, мы решили воистину это простить, — местное начальство предъявило многотысячерублевый счет, числящийся у них в банке, те сказали «ах!».

Но как только нам попытались всучить для второй описи храм в Серпухове, Уже даже не белокриницкого согласия, а беспоповский, где вместо священника выступала наставница баба Матрена, заранее провозгласившая войну всем никонианам, — мы ответствовали великим несогласием. Теперь я об этом жалею — поскольку сия церковь, от алтарной завесы до свечного ящика выполненная про заказу именитейших купцов самыми выдающимися московскими знатоками древнего чина, была той самой наставницей на самом кануне перестройки закрыта и отдана под филиал музея. Это вышел, надо думать, последыш из затворенных храмов — накануне первенца из тысяч вновь открываемых. Ну да Бог им судья.

Занимаясь московскими церквами, мне поневоле пришлось свести знакомство наравне с другими и с теми из них, которыми владели староверы. Одним из главных выводов в данном случае стал тот, что воистину один раскольник трем жидам проходу не даст. Тот же серпуховской храм делал не кто-нибудь, а архитектор Клейн, поставивший на Москве и современный музей «имени Пушкина», и синагогу. Причем до последнего дня в бумагах они показывали каждый год ни единого крещения или венчания, а отпеваний весьма изрядно — как будто покойники являются из ниоткуда. Всего их по области числилось одиннадцать приходов: десять поповских и один бабко-матренинский преображенский. Казалось, что такое начало ясно сулит всему хождению быть сугубо бесплодным.