658 зенитно-ракетный полк особого назначения

Глава 30. Служба

Становление

Важным моментом боевой подготовки является уверенность военнослужащих в эффективности доверенного им оружия. В 50-е годы это правило было особенно актуальным – только что созданная зенитная ракетная система «Беркут» технически очень сложна и принципиально отличалась от привычной зенитной артиллерии. Поэтому требование, что каждый полк может считаться боеготовым только после того, как проведёт боевые стрельбы на полигоне, имело ещё и важное морально-психологическое значение.

Способность наверняка поражать воздушного противника была показана уже в ходе первых боевых стрельб на полигоне.[431]

Вспоминает майор Иванов Василий Константинович:

«Мы тренировались, и в конце декабря 55-го года, перед новым годом, мы ездили в Капустин Яр на стрельбу. Что там было? Первой была ночная стрельба, с самолётов были сброшены на парашютах неподвижные мишени – уголковые отражатели, это там набор рёбер, пирамида с рёбрами, Но нам было важно, что ракеты действительно стартовали. Ночной старт ракеты – это вообще очень здорово! И поразили мишени. Вернулись в Ковригино под новый, 56-й, год. Вот был разбор в клубе, и там были выставлены эти мишени, нам на полигоне их отдали. Вот мы, значит, были такие гордые ребята, задачу выполнили».

Поездки полков на полигон Капустин Яр были регулярными, с тем расчётом, чтобы каждый солдат участвовал в боевых стрельбах. До 1968 года каждый полк выезжал на полигон раз в три года, потом срок срочной службы сократили до двух лет, и на полигон стали ездить чаще – раз в два года. Поездке на полигон предшествовала напряжённая учеба и постоянные тренировки. Как и во всей Советской Армии, в 1-й Армии ПВО особого назначения были летний и зимний периоды обучения. Для этого составлялись необходимые планы. Контроль за этим осуществляли отделы боевой подготовки корпусов и армии. В полках проводились регулярные проверки, в том числе и внезапные.

Вспоминает майор Андреев Павел Степанович:

«Где-то в шестидесятые годы к нам с проверкой приезжал генерал-лейтенант Дзыза. Он в Армии был зам. по боевой подготовке. Он приехал – мы на рыбалке были. Ещё при Лаптеве, Лаптев тогда был командиром полка у нас. Тревога! А что-то у нас санитарка не заводится, мы на санитарке на рыбалку ездили. Что-то минут 30 заводили её, опаздываем переодеться-то. И мы в спортивной форме все… Руденко у нас такой был, он начальник химической, а я начальник инженерной службы полка был. Мы вдвоём рядом с ним сидели в машине. И приехали все в спортивной форме. А Климентий Иванович, начмед, остался там поварить. А когда зашли на КП, Дзыза:

– Товарищ Лаптев! По-моему, надо вам всем переодеться!

Лаптев ему:

– Товарищ генерал! Я в кальсонах отражал атаки немцев, танки их бил из сорокапятки! Если двойку полк получит – увольняйте меня! По рабочим местам! Доложить о готовности!

Правильно, волевой был командир! И начали проверяющие там копать, говорят – нихера, 20 каналов дали! Понимаешь? Это уже большой плюс. Ну и тут налёт. Мы полностью все цели сбили. Как раз удар нанесли по Клину, по Усть-Пристани. Ну мы с Руденко подсчитали – когда придёт облако к нам. Доложили, упаковались – всё как положено. Всё! И после Дзыза… А всё-таки почти что шесть часов на станции. Там же воздуха всё равно не хватает. Хоть и вентиляция, а всё равно не хватает. И вот, видно, ему кто-то подсказал, там полковник – забыл фамилию, хороший мужик, он политработник:

– Вот сейчас бы действительно в Яхроме искупаться, после этого всего.

Лаптев:

– Пал Степаныч, ко мне! Киселёва Валерку поднять. Спроси – какие спортивные костюмы нужны, тапочки. Восемь комплектов.

Всё привёз я, и они поехали. И вот бредешок им дали. Они пошли в Яхрому, первый заброд – и двадцать четыре леща вот таких! Когда их вытащили, начали их даже целовать некоторые. А уху Климентий Иванович уже подготовил, всё. Дзыза достал, между прочим, четыре бутылки коньяка. Успокоился!»

Кроме освоения новейшей боевой техники необходимо было сформировать воинские коллективы, наладить службу. Когда система «Беркут» только поступила на вооружение, для комплектования частей в армию были призваны гражданские специалисты, многие из которых в армии не служили. Молодые офицеры, ускоренно выпущенные из военных училищ, тоже не всегда знали все тонкости службы. Поэтому на командные должности назначались профессиональные военные, как правило – участники войны, несмотря на то, что они не имели технического образования. Предпочтение отдавалось артиллеристам, но в частях 1-й Армии ПВО оказались и моряки, и железнодорожники, и авиаторы, и даже кавалеристы.

Вспоминает майор Мельников Евгений Васильевич:

«Ну тогда трудно было – ведь это первая система, специалистов-то не было. Руководящий состав, естественно, фронтовики были. И это правильно. Это большое счастье, что фронтовики возглавили это дело. Почему? Да потому что – что мы, выпускники училищ, видели? Ну технику изучили. Мы же ни караульной службы, ни службы внутренних нарядов, ни как накормить, одеть людей, обуть, поставить учебный процесс – ничего этого не умели. У нас опыта не было, у молодых офицеров. А тогда ещё очень много было призвано гражданских – так называемый Сталинский набор. Они вообще были далеки от армии, многие не служили. И такого много было, я застал это. Их призвали на курсы подготовки и сказали, что присвоят воинское звание офицерское и отпустят по домам. А на самом деле их оставили дальше служить. Многие даже не хотели оставаться служить. Их сейчас, задним числом, можно понять, потому что им было лет под тридцать, некоторым чуть больше. Они в гражданских условиях чего-то добились, какого-то положения. Вот, допустим, один у нас в Рогачёво был на радиотехническом центре в третьей группе, не помню фамилии, Евгений звали – он до армии был начальником элеватора на Кубани. Это высокая должность! И не каждого поставят туда. Начальник станции был Задорожный – мы его ласково называли «дед». Он вообще был гражданский человек, был начальником цеха где-то на радиозаводе. Его призвали, и сразу присвоили звание майора. Он уже был в то время предпенсионного возраста. Вот такой был подбор кадров».

Вспоминает майор Гнилобоков Николай Степанович:

«Когда я в 55-м пришёл в полк в Белый Раст, начальником станции был капитан Башта, двухгодичник, умнейший человек. И вот как-то стоим зимой на разводе на плацу. И антеннщик стоит и смеётся, аж слёзы текут. Его спрашивают:

– Ты чего?

А он:

– Вы на Башту посмотрите!

А Башта стоит на плацу – один сапог яловый, а другой хромовый, разные сапоги одел».

Вспоминает прапорщик Олейник Степан Панфилович:

«Я пришёл в часть в 1959 году и так скажу – с командирами-фронтовиками служить было как-то проще. Главное то, что у них было какое-то понимание в жизни. Раньше старики нас учили. Это старшина Бакунин Иван Степанович, в гараже был Докин Василий Николаевич, фронтовики. Нас старики-фронтовики воспитывали правильно. Я служил на дивизионе. Вот был наш расчёт – Пальмеров, Олейник и Крыжановский. Я был вторым номером расчёта. Мы ракету ставили за 7 минут.

Но мне запомнилось на всю жизнь, когда меня уговорили на сверхсрочную остаться. После Карибского кризиса увольнение задержали, не осенью демобилизовали, а перед новым годом. Водители собрались, говорят – поедем на целину. А мне ребята посоветовали – Докин, Петров: «Степан, что ты поедешь на Украину? Оставайся здесь на сверхсрочную, понимаешь. А потом захочешь – уедешь». Вот это старшина Петров. Вот старшина был… Когда я остался, меня планировали на заправку, которая тогда строилась. А Николая Крыжановского, моего друга, на склад продовольствия».

Партийно-политическая работа

Вспоминает майор Потапов Георгий Алексеевич:

«Вся служба в полку, да и во всех Вооружённых Силах была подчинена идеологии Коммунистической партии Советского Союза. Которая определяла военную доктрину, которая определяла строительство вооружённых сил, кадровую политику, вооружения. То есть все вопросы решало Политбюро. Когда был министром обороны Устинов – очень сильное внимание было направлено на вооружение. Очень большой ущерб армии нанёс Никита Сергеевич Хрущёв. Когда сократил армию на миллион двести, порезал весь флот и уничтожил почти всю дальнюю авиацию, сделал ставку на ракеты. Всё это красной нитью проходило через нашу жизнь – политика партии.

Была в Вооружённых Силах, в том числе и в полку, так называемая система – партийно-политическая работа, ППР. Между собой мы расшифровывали так – «посидели, попиз…ли, разошлись». В каждом полку были организованы группы политических занятий – это с сержантами, с солдатами. Вот я был командиром взвода – я вёл политзанятия два раза в неделю. Были специальные учебники. Что изучали? Строительство вооружённых сил, политика партии и правительства, уставы и так далее. Много тем было – история создания вооружённых сил, гражданская война, Великая Отечественная война, пленумы ЦК. Всё это изучали. У офицеров были группы марксистко-ленинской подготовки. Была группа командира, другие группы. Но здесь только начитывались лекции, а всё остальное самостоятельно изучали. Обязательно должны конспектировать работы Владимира Ильича Ленина, Карла Маркса, Фридриха Энгельса и так далее. Ещё семинары были. А группы политзанятий посещали и замполит, и с корпуса приезжали комиссии проверять политзанятия. Мы лекции читали, и беседы проводили – разные были методы преподавания. Вот это было внедрено.

Далее. В части были партийные и комсомольские организации. Вот три человека есть – это уже первичная партийная организация, выбирался парторг. Первичные партийные организации была в батарее и на дивизионе. Там десять человек – уже секретарь избирается, но не освобождённый. Освобождённый секретарь партийной организации – он был секретарь парткома, и избирался в полку. Ну как избирался? Мы голосовали, а он назначался. Ещё был секретарь комсомольской организации, тоже освобождённый. Вот Юра Сорочкин им был, это капитанская должность. Потом Сорочкин ушёл с комсомола на начальника клуба. А сначала он был командиром взвода, и его назначили секретарём комитета ВЛКСМ.

Теперь следующее. В армии было единоначалие, никуда ты не денешься. Хоть командир прав, хоть неправ – ты не имеешь права не выполнить приказ. Только можешь на него пожаловаться вышестоящему начальству с его разрешения. Но была лазейка – партия! Командира можно было привлечь как коммуниста. Капнул на него – там где-нибудь на парткоме его разбирают и так далее.

Партийные работники играли очень большую роль. Что-нибудь в семье случилось – ты не разведёшься! Вот жена нажаловалась – тут же вызывают и начинают мозги компостировать. Тебе так разведутся – что это самое! Развёлся – или выгоняли из армии, или ещё что-нибудь. Ещё были женсоветы. Там кто руководил? Опять замполит! А женсовет чем занимался? Он тоже занимался разбирательством. Пожаловалась жена в женсовет – вот у меня муж… Ну замполиту там шепнут – и начинают разбираться. Чем ещё женсовет занимался? Детьми. Организовывал праздники, утренники всевозможные, новогодние праздники, масленица, блины. Рыбалку устраивали общую. Вот женсовет этим делом занимался. Но он был под руководством замполита и политработников.

Дальше. Из армии уволиться было почти невозможно. Или ты запиваешь – тебя выгоняют. Если ты не комсомолец или не коммунист – ты будешь сидеть старшим лейтенантом до конца службы. Только если ты коммунист – и в академию можешь поступить, и рост будет, и так далее.

В каждом полку был суд чести офицеров – это уже как общественная организация. И всем руководил заместитель командира полка по политчасти, или начальник политотдела. То есть вот эта партийная работа – ей была пронизана вся служба. А секретарь партийной организации подчинялся замполиту. Замполит был второе лицо в полку. Замполит мог сказать и командиру, и командир не пойдёт против него. Против зампотыла может пойти, а против замполита… Командир был не просто под присмотром. Если захочет замполит посадить командира – он всегда его посадит.

Политуправление было в армии, политотдел в корпусе и так далее. Там генеральские должности были. В общем, всё было пронизано партийно-политической работой. Насколько это помогало? Кому помогало, кому не помогало. Но было эффективно, наша армия была второй в мире. Ну я тоже коммунистом был, тоже прошёл это самое… Но не жалуюсь на судьбу-то. Вот такие вот дела».

Вспоминает майор Сорочкин Юрий Фёдорович:

«Я как секретарь комитета комсомола, или секретарь парткома – мы имели все права армейские, но наши зарплаты у него шли от ЦК партии, а у меня – от комсомола. У меня особый статус был, хотя я получал в соответствии со званием и должностью, я уж не помню, какая она там у меня была. Но мы вдвоём шли по особому положению. Нет, получали по общей ведомости, но как-то там по-особому. В штате полка особые должности были.

В каждой части ведётся исторический формуляр. В военное время – журнал боевых действий, а в мирное – исторический формуляр. Вот мы этот исторический формуляр вели, это была обязанность секретаря парткома и моя. То есть год прошёл, итоги подвели, и там уже описывается – что, какие достижения, что произошло, плюсы, всё хорошее туда записывали. Перечислялись все управленческие должности. Там моя фамилия звучит – секретарь комитета комсомола.

Ещё в наши обязанности входил выпуск боевого листка. Как только регламентные работы, мы с ним вдвоём шли в дивизион или на станцию, у нас всегда с собой был фотоаппарат. И мы там фотографировали, после приходили, проявляли, печатали. Прямо на объектах. Ну а что там такого? Ну у пусковой, ракеты-то там нет. Не было такого, чтобы на дивизионе кто-то сфотографировал ракету или с ракетой. А вот такие варианты – ну там построение, другие моменты. Потом мы возвращались, у меня был хороший паренёк, солдатик, он художник и фотографией занимался. У нас в клубе была фотолаборатория. Тут же проявлял их, выпускалась фотогазета, вывешивалась – всё у нас было чётко отработано. Фотоматериалов было очень и очень много. Особист периодически влазил в это дело.

Фотографии не секретились. Единственный раз у меня забрали две кассеты, когда я фотографировал приезд Рауля Кастро. Те фотогазеты, что мы выпустили в тот же день – они остались, а на следующий день у меня эти плёнки забрали. А всё остальное – никаких проблем не было. Вот мы с ним вдвоём – мы с ним отвечали за эту режимность. И мы уже знали, нам было сказано, что фотографировать ракету, у ракеты нельзя. Мы этого не делали. Пульт ПУС – мы этого не делали. На улице – это пожалуйста. Работает солдат с ключом – подумаешь! Он нагнулся, там с железякой чего-то делает. Кто там поймёт, чего это за железяка?! А конкретно у ракеты – боже упаси! Даже у солдат такой мысли не было. Это потом уже пошло, когда я уже ушёл на 75-й комплекс, там больше было безобразий – фотографировали и на ракете, и под ракетой, ловили мы солдат. А здесь было очень чётко всё».

Боевое дежурство

Усилия по формированию воинских коллективов и освоению новой техники позволили в июле 1956 года поставить 1-ю Армию ПВО ОН на боевое дежурство со снаряженными ракетами. Это решение руководства страны было вызвано пролётом американского самолёта-шпиона над Москвой 4 июля 1956 года. Для осуществления боевого дежурства в полку назначались дежурные силы, которые позволяли открыть огонь по нарушителю воздушного пространства через 20 минут после получения сигнала тревоги. Таким образом, на объектах – стартовом дивизионе и радиотехническом центре, – постоянно находился сокращённый боевой расчёт, который в случае тревоги мог обеспечить приведение техники в боевую готовность и вести боевые действия до прибытия основных сил. По тревоге на дивизионе на дежурных взводах ракеты устанавливались в боевое положение и включались на подготовку. На РТЦ включалась аппаратура станции и проводился контроль функционирования.

Когда полк уезжал на полигон, он снимался с боевого дежурства. Другим поводом для снятия полка с дежурства были регламентные работы или мероприятия по модернизации аппаратуры на станции. Разумеется, это происходило по приказу командования. Двойное кольцо полков С-25 и перекрытие секторов ответственности соседними полками позволяли снимать один полк с дежурства без потери общей боеготовности.

Вспоминает подполковник Буров Анатолий Григорьевич:

«Встать на защиту столицы нашей Родины города-героя Москвы. Приказываю…»

Да! Верили в эту святыню больше чем в Бога! Защищаем город-герой, столицу нашей Родины. «… дежурный взвод в составе командира взвода… на боевое дежурство заступить. Шагом марш!». С самого начала дежурили по месяцу, потом по неделе».

Вспоминает майор Мельников Евгений Васильевич:

«Северо-западное направление, которое прикрывал 10-й корпус, считалось главным, потому что по нему самое малое подлётное время вероятного противника, с баз в Норвегии оно составляло порядка 15 минут. Там находились бомбардировщики, разведчики, и они постоянно ходили возле нашей границы в Балтийском море. Я начал службу в полку с 59-го года. В то время в полку за сутки тревога объявлялась не менее трёх раз. Не успеешь дойти до дома – вновь тревога. Право объявления тревоги предоставлялось тогда трём лицам – командиру полка, начальнику штаба и главному инженеру. Каждый из них мог в любое время объявить тревогу. У расчётов, которые находились на боевом дежурстве, срок прибытия на рабочее место был две минуты. Домик дежурной смены находился прямо на территории объекта, РТЦ. Если встать лицом к главному входу – слева от станции.

У личного состава, входившего в состав командного пункта, в основном третьей группы и командование полка, если они не находились на боевом дежурстве, был срок 20 минут, чтобы прибыть на РТЦ. Для них всегда подавался автобус. Он всегда подъезжал на пятачок в центре городка, и они доставлялись на объект. А для остальных был срок 50 минут.

Когда я начал службу, заступали на боевое дежурство сроком на одну неделю, с пятницы до пятницы. До этого было время, когда заступали на две недели. Очевидно, потому что просто ещё не было подготовленных кадров. Формировался боевой расчёт с подачи командиров подразделений, затем был приказ командира полка и объявлялся перед строем расчётов лично командиром полка или его заместителем – начальником штаба или главным инженером. Всегда приезжали на станцию, там перед входом такой асфальтированный пятачок был. Выстраивался боевой расчёт, заступающий на боевое дежурство, и объявлялся приказ. Позднее мы изобрели целый ритуал, я сейчас расскажу.

Когда начальником РТЦ был Прокофьев Майк Николаевич, я стал у него замполитом, это был 68-й год. Он такой деятельный мужик был, энергичный. Мы как-то подумали – что же новое внести в боевое дежурство? Где-то в начале 70-х мы с ним выработали новый ритуал заступления на боевое дежурство – более торжественный. До этого просто объявлялся приказ перед строем, и всё. А тут пятачок, что перед входом в здание, заасфальтировали, установили флагшток, наглядную агитацию. Здесь в РТЦ у меня оказался солдат – профессиональный художник, закончивший художественный институт в Минске. Он хорошо оформил всё это. Я из дома приносил свой магнитофон «Комета» весом примерно 12 килограмм. Там был записан гимн Советского Союза, и когда объявлялся приказ, потом под гимн поднимался флаг боевого дежурства на флагштоке. А право поднимать флаг предоставлялось лучшему воину по результатам предыдущей недели. Это означало вот что. В конце дежурства, обычно в четверг вечером, в Ленинской комнате собирался личный состав, а до этого офицеры определяли лучшего воина по результатам дежурства. И вот этому воину предоставлялось право поднятия флага боевого дежурства.

До этого в полку отдавался один общий приказ по результатам периодов обучения – летний и зимний периоды. А тут у нас была договорённость с командованием полка, чтобы издавался отдельный приказ. Определение этих победителей всегда входило в мои обязанности, это отражалось в наглядной агитации. Победителей было, как правило, человека два с подразделения, потом это и на дивизионе ввели. Я не знаю, как у них там насчёт флага и гимна, а приказ был общий по полку. И по итогам боевого дежурства лучшим предоставлялся отпуск с поездкой на родину сроком на 10 суток.

Надо сказать, это хорошее дело не только с точки зрения эмоциональной, а с точки зрения выявления победителей. Каждый офицер старался протолкнуть своего воина, из своей группы, и нередко спорили. А это было на пользу всё же. Был ли такой ритуал в других полках или нет – я не могу сказать, но на одном из сборов политработников нашего звена, тогда часто проводили сборы начальников РТЦ, дивизионов и их заместителей по политчасти, мне было поручено выступление по этому вопросу. И я делился вот таким опытом.

Ну какие были трудности? Недостатком считалась обыденность, привыкание к боевому дежурству, ослабление чувства ответственности, повседневность. Потому что люди приходили с городка, смешивались с боевыми расчётами, выполняли одну и ту же задачу и так можно забыть, что ты на боевом дежурстве. Хотя забыть невозможно – оттуда не выйдешь, потому что всё под приказом было, и все об этом знали».

Вспоминает майор Сорочкин Юрий Фёдорович:

«На дежурстве что тяжело – рутина. Завтрак, обед да тренировки. А больше нечего делать было. На станции хорошо ребятам – там группа большая. А тут ты один и бойцы – и сидишь. Ну ладно там неделя – а когда по две, по три сидеть приходилось. Тяжко. И такое было.

Дежурили по неделе. Я не знаю – как сначала, но я пришёл – по неделе было. А так как я был один холостяк на батарее, то дежурил по две, по три недели, особенно ближе к лету. Месяц – нет, но по две недели сидел. У кого ребёнок заболел, кто-то уехал в отпуск, кто ещё чего. Командир скажет: «А, ты холостой, тебе не хрена делать здесь, иди».

Заступали по пятницам. Я старшине дам команду – он привозит бельё постельное, нательное. Водообмывщик вызовем, он горячую воду сделает – душ, помылись, переоделись. Сигареты привезли, пожрать привезли, и дальше сидим».

Вспоминает майор Разов Алексей Викторович:

«Я в 3-й группе был, командный пункт полка. Там 20 минут готовность – никуда не денешься! Мы сидим в «Радуге» (ресторан в Рогачёво), пиво пьём, вдруг загудело. На мотоциклы и вперёд командира приехали».

Регламентные работы и обслуживание техники.

Вспоминает майор Сорочкин Юрий Фёдорович:

«Из училища нас прислали на практику в полк где-то под Михнево. Красивая природа, глушь и никакого автобуса, чтобы оттуда выбраться. Мы там регламент сделали на двух взводах, годовые регламентные работы на законсервированных пусковых – раскатали полностью, заменили всю смазку. Когда оттуда уезжали, командир полка собрал нас:

– Ну, ребята, вы хорошо поработали. Приходите к нам в полк после училища. Мне сейчас командиры взводов нужны. Давайте я вам запрос пришлю»

Мы отвечаем:

– Спасибо, не надо!

Мы уже эту систему знали – где как примерно.

– Ну у нас здесь река рядом, такие места. Тут дача Сталина в Михнево

– Не надо!

Не знаю, кто попал из нашего выпуска туда, но это было что-то! Вообще мрак, как там они жили! Там ничего нет! Просто городок – и всё, и три километра до бетонки, только своим транспортом туда добираться. Автобус-то по бетонке ходит, а в городок не заезжал.

А тут в Рогачёво я был командиром шестого взвода. Представляешь, где это? Там же болото, каждую весну заливало так, что только дорога с пусковыми была над водой. И каждую весну приходилось заново всё регулировать – концевики и прочее, потому что за зиму всё уходило».

Вспоминает майор Мельников Евгений Васильевич:

«На станции аппаратура тогда всё же работала неустойчиво. После контроля функционирования обычно много каналов было неисправно, и приходилось долго работать над устранением неисправностей. Были такие блоки питания на кварцевых генераторах, а они очень сильно зависели от температуры. Температура менялась очень сильно, как включишь аппаратуру – она сразу повышалась. И питание было таким неустойчивым. Были такие шаговые переключатели, и вот вгоняешь их в нужный режим – то в одну сторону, то в плюс, то в минус, чтобы напряжение входило в норму. Мы там этим с утра до вечера занимались, нас, координатчиков, так и прозвали – «кочегары».

Над устранением неисправностей приходилось очень долго работать, особенно координатчикам. Нередко мы заказывали ужин на объект, с солдатской столовой. Порой даже оставались и до утра там. Даже супруга вот говорит: «Я тебя в молодые годы почти не видела».

Что ещё можно сказать? Очень большие физические нагрузки. Рабочий день в начале службы, да и позднее, был не менее десяти часов. Мы не могли уйти с объекта, пока не проведём контроль функционирования, чтобы удостовериться, что аппаратура остаётся в исправном состоянии. И потом шли в городок, но это не означало, что рабочему дню конец. Обычно было либо совещание офицерского состава, либо занятия по тактической подготовке, либо строевая подготовка, либо стрельба в тире, то есть рабочий день практически длился порядка 10 часов. Приходили всегда прямо под самый вечер, к программе «Время», буквально за 5-10 минут».

Вспоминает майор Потапов Георгий Алексеевич:

«На батарее у нас было две учебных ракеты. Одна ракета для установки, и другая ракета для заправки. Например, первая батарея отвечала за заправку горючим, вторая батарея – за заправку окислителем. Поэтому у нас ракета была под горючее, у них – под окислитель. На станции заправки отдельного расчёта не было. Вот, например, говорили: «У тебя в 3-м взводе расчёт должен быть готов на заправку». Вот его готовили. Но не я готовил, я был командир взвода, а там был начальник заправки – он готовил. Это к ГТО относилось. Ну и сами мы тоже там участвовали.

За боевые ракеты отвечал командир батареи. Была материальная ответственность. Материально ответственное лицо – это командир батареи. А за техническое состояние – зампотех батареи. Вот был случай: отправили ракету на базу в Трудовую, они оттуда звонят – нет антенны радиовзрывателя. А по форме и размеру антенны можно определить частоту радиовзрывателя. Стали искать, думали – потеряли. Это Дороганчук искал, зампотех второй батареи. С миноискателями искали. Ничего не нашли. Оказывается, записали, что она есть, а она не стояла. Проморгали, вот и всё.

И потом эти учебные ракеты имели срок – сколько установок они допускали. Например – тысяча установок. После тысячи установок везли на базу, там проверяли, испытывали на прочность. Учебная – она такая же, как боевая, но полегче. И был весовой макет – испытывать подъёмники. Он был тяжелее боевой ракеты на сколько-то процентов, чтобы испытывать. И вот мы при годовых регламентных работах эту болванку поднимали и устанавливали на стол, всё как положено – выводили цапфы, и она стояла. А потом опускали её. На регламентных работах разбирали полностью технику, а потом собирали. Уже стали точки консервировать. Уже раз в три года консервированные точки разбирали, раз в три года проводили. Вот было у нас шесть точек. На четырёх точках стояли ракеты, одна учебная была. На дежурных взводах не консервировали, а на обычных взводах было у нас по две точки на консервации. Ну на них тоже завозили. Там что – только бумагу с тросов содрать, и всё, можно ставить ракету. Просто обильная смазка была. В чём консервация заключалась – обильная смазка. На столе стаканы тоже были заклеены бумагой.

Всё было надёжно. Вот я зампотехом был, я уже знал – в каждой точке была своя болезнь. Звонит командир взвода – подготовка не идёт. «Посмотри это». Вот подъём не идёт. «Посмотри это». Раз – всё пошло. Ну всё – нормально. Каждая точка, каждая техника – она какой-то недостаток, болезнь имела.

Отдельная история – очистка дивизиона от снега. Там же дорог больше 20 километров. По-разному решали. С дорожниками договаривались, даёшь солдат разгрузить, например, соль. Они солью дороги посыпали. Приходит вагон, звонят командиру:

– Дай солдат соль разгрузить.

И мы потом у них брали грейдер – всё нам давали. Мне командир дивизиона звонит, а я дежурный по дивизиону:

– Сейчас придёт к тебе грейдер и шнек. Почисти весь дивизион. Только выключи везде свет, ракеты зачехли, и сам это самое.

И вот они у нас чистят.

– Сейчас тебе привезут две бутылки спирта и четыре банки тушёнки.

Всё гашу, никто ничего не знает, весь дивизион вычищен, всё нормально. Это ещё на 25-й Системе было. По всем взводам, в первую очередь дежурным – раз! А там-то чего – там ничего нету! Только на дежурных взводах ракеты. А дежурные взвода были вычищены всегда – там же всё время люди были. И дежурные взвода просто пройдёшь шнеком. Вот на обочине лежит снег, он обочину пройдёт, а дороги-то чистые, на дежурных взводах. А остальные взвода почистит. Вот я всю ночь… Докладываю утром:

– Всё, почистил!

– Ну я сейчас приду. О, молодец!

Но это никто не знал. И особист не знал. Ну, может быть, знал, но командир с ним договаривался. Ну а как чистить? Ведь ты попробуй! Что делали – брали тягач, швеллеры сваривали уголком, и он тросом тащил, чистил дорогу – центральную или какую. А остальные точки-то – там солдатики чистили. Вот так вот у нас было».

Секретность

Вспоминает майор Летуновский Олег Николаевич:

«Была секретная часть своя. И все туда ходили, получали… Секретные, совсекретные были. У нас вот «правила стрельбы» были совсекретными, такая книжечка небольшая. Которую нас заставляли учить назубок».

Учёба

Вспоминает майор Мельников Евгений Васильевич:

«И ещё такая особенность – беспрерывность всякого рода учений. Как правило, было уже известно командованию полка, что будет корпусное учение. Ему всегда предшествовало наше, полковое, учение. А корпусное предшествовало армейскому, а армейское – окружному. И практически как начнётся весна – так до самой осени одно учение в другое переходит, беспрерывно почти. Наиболее напряжённым, конечно, был летний период обучения. Во-первых, сами учения были с весны до осени. Ну и в отпуска надо было отпускать. Я вот помню, что ходили на боевое дежурство через неделю. Неделю просто так на службу ходишь, как обычно. А неделю находишься на боевом дежурстве. То есть половину службы я находился на боевом дежурстве. Ну и не только я – все остальные офицеры. Ну и вся тяжесть на домашних, на жён всегда ложилась.

Была большая физическая и нервная нагрузка в период учений. Это связано с беспрерывным нахождением в убежище, где искусственный свет, и температура высокая, запах вот этой резины. Это, конечно, действовало на состояние. Это не в качестве жалобы, просто я объясняю. И особенно тяжело переносил личный состав использование средств противохимической защиты – это работа в противогазах. Была задача, не знаю кем поставленная, но довести непрерывное пребывание в противогазе до четырёх часов. Чтобы, не снимая, работал в противогазе. Это на первый взгляд только какая разница – в противогазе или нет. Разница очень большая. Во-первых, противогазы облегчённого типа, такие с небольшой подвесной коробкой и мембраной, были только у офицеров командного пункта, у командования полка. А у остальных противогазы были старого образца – это сплошной шлем резиновый и противогазная сумка, в которой находилась коробка с активированным углем. Первоначально, конечно, оденешь – ничего, а потом такое ощущение, как голова в тиски зажата. И эти тиски всё подкручивает, подкручивает, и раздавливает голову. И некоторые офицеры, которые постарше, даже в обморок падали. Просто физически очень трудно было. Ну тут что сделаешь, один вариант – тренировка.

Дизеля запускали не всегда, только по вводной. Дизеля были – это танковые двигатели, они были, как войдёшь, справа. Там рядом яма с металлической ёмкостью для солярки. Двигатели пожирали много топлива. И поэтому дизеля включались только по вводным, либо когда прекращалась подача электроэнергии. Ну и потом их запуск – тоже непростое дело. Во-первых, их расчёты надо было тренировать. Был у нас такой Володя Баскаков, мы друзья были, вот он был начальником пятой группы. Были нюансы их включения, не вовремя включишь – то просто вырубало всё, и надо было начинать всё заново. А время уходит, надо ещё успеть ввести всё в норму, провести контроль функционирования уже от дизельного питания. Поэтому это непростое дело. Но грохот от них стоял – да! Хотя они в самом начале здания, но шум от дизелей было очень сильный.

И обязательно работала приточная вентиляция. А без неё там просто задохнёшься. Были тренировки командного пункта, обычно раза два в неделю. Они же по нескольку часов подряд. На командном пункте отрабатывали различные варианты отражения. Была у нас в первой группе специальная аппаратура, которая задавала программы налёта. И вот каждый раз эти варианты отрабатывали. Длилась эта процедура очень долго. В это время аппаратура накалялась где-то градусов под 40. Люди выходили из командного пункта все мокрые и взвинченные, там непростая обстановка была. Там свет всегда выключался, чтобы лучше видеть экраны.

Ну что мне ещё запомнилось? Высокая такая ответственность офицерского состава. Я не помню случаев, чтобы кто-то из офицеров жаловался на трудности службы. Жалобы на отношение к себе или что-то такое были, а на трудности – не помню».

Вспоминает майор Потапов Георгий Алексеевич:

«Тренировки расчётов на дивизионе были постоянно, и дневные, и ночные. В средствах защиты были обязательно. И боевые ракеты в средствах защиты устанавливали, и учебные. В средствах защиты нормативы были больше. Была радиационная опасность, была химическая опасность. Но защита была одна – защитный костюм, и всё. У офицеров был Л-1 – комбинезон и курточка одевалась. А у солдат – плащ, чулки, перчатки, противогаз. Назывался – ОЗК-1. Общевойсковой защитный комплект. У первых номеров противогазы были с мембранным узлом – ну чтобы можно было говорить».

Вспоминает майор Гнилобоков Николай Степанович:

«На Каплуне была организована учёба. Приезжали из других полков, а с Клинского аэродрома взлетали самолёты и проверяли работу станции в условиях активных и пассивных помех. А расчёт станции учился действовать в этих условиях. Был штурман от лётчиков, он сидел у нас на КП и руководил самолётами, у него с ними связь была. Он им открытым текстом кричал, прямо при нас: «Действуй смелее, они тебя нихуя не видят, доверни вправо». Ну ничего, и с помехами умудрялись, эта учёба была очень полезна.

Где-то раз в 5 лет (или в несколько месяцев) положено было проверять работу станции облётом. Из-под Брянска взлетал Ту-16, прилетал сюда, и делал примерно 16 заходов в разных режимах, чтобы проверить работу станции, углы закрытия и т. д. Проходил над Белым Растом, возвращался под Дубну, разворачивался и повторял заходы. Перед облётом на станцию прибыл представитель авиации, штурман, поставили антенну для связи с самолётом. А дело было летом, погода была хорошая, солнечная, безветренная, как сегодня. Ну прилетел Ту-16, начал делать заходы на станцию, и вдруг пропадает связь с самолётом. Пока разбирались, в чём дело, самолёт продолжает работать по плану. А связь пропала потому, что упала антенна для связи с самолётом. В это время весь транспорт части, кроме боевых машин, был на уборке урожая. Еду дежурной смене РТЦ возили на тракторе. И ещё в части была лошадь, звали её Вера Павловна. А прозвали её так потому, что в Зарамушках тогда жила молодая женщина, Вера Павловна, и она принимала солдат, короче, блядь была. Вот в честь неё лошадь и назвали. И вот этой Вере Павловне приспичило задом почесаться об антенну связи с самолётом. А погода была тихая, и связисты антенну просто так поставили, растяжками не закрепили. Лошадь её и свалила. Пока разобрались, пока антенну назад поставили, самолёт три захода уже сделал. Связь восстановили, лётчику передаём – «Заходы не зачтены, повторите первый, второй и третий». А у него керосин ограничен, ему же ещё в Брянск возвращаться. Но хватило, повторил нужные заходы, отработали на пятёрку».

Караульная служба

Вспоминает майор Сорочкин Юрий Фёдорович:

«Значит, как охранялся дивизион? Во-первых – два ряда колючей проволоки. Сигнализация была проведена. И караул. На въезде всегда солдатик дежурный с карабином, на КПП. И в районе 5-го – 10-го взвода – там караульное помещение. Туда заведена сигнализация. Обычно охотничий сезон начиналась – зайцы бежали в дивизион, нарушали сигнализацию, караул бегал в ружьё. Ну в то время какая-то примитивная, но была сигнализация».

Вспоминает майор Потапов Георгий Алексеевич:

«На развилке возле 10 и 5 взвода было здание, там раньше был склад ЗИП. Потом ЗИП перенесли на РТЦ, а там сделали караулку. В караул ходили и дивизионщики, и станционщики. Это был второй караул, охраняли 5 взвод. А дежурные взвода охраняли силами дежурного взвода. Было четыре расчёта. Два расчёта – сутки, вторые два расчёта – вторые сутки. Вот так менялись. Расчёт – три человека. Но мы днём-то не охраняли, на ночь только ставили. Потому что днём регламентные работы. Ну когда вот всё закончили днём, тогда выставляли по одному человеку на две дорожки. Вот он ходил и смотрел. А ночью охраняли как положено.

Такой ещё случай. Я тогда был командиром батареи в Клину, и заступил дежурным по части. Утром, часов, наверное, в 7, вдруг звонок мне: «На КПП машина стоит с генералом каким-то». Генерал Деревягин приехал. Ох матерщинник был! Выходит, а на КПП чурка стоит, говорит Деревягину, зам. командующему армией: «Кажи пропуск!» Он говорит: «Я, видишь… Видишь – генерал Деревягин, зам. командующего армией! Открывай нах…!» Тот: «Кажи пропуск!» Он: «Ёб твою мать! Я тебе ещё раз …» Тот: «Кажи пропуск!» Он достаёт: «На, б…!» Тот посмотрел: «Проезжайте».

Целина

Вспоминает майор Потапов Георгий Алексеевич:

«Каждый год ездили на целину. Значит, как это было? Вот, например, еду я командиром взвода. Со своего полка 8 машин, со следующего полка 8 машин. Вот так у меня было 25 машин в каждом взводе. То есть машины давали эти самые, которые у нас тут перевозили… Тягачи переоборудовали, ставили на них кузова, на 157-е ЗИЛы, потом на 131-е. С базы ещё давали машины. А с базы давали иногда те тягачи, которые в параде участвовали, с белыми колёсами. Там, на целине, технику, конечно, уделывали в хлам. Но часто там её потом и оставляли.

Вот, например, если я командиром взвода еду, я беру старшину, зампотеха. Когда в самом начале было – срочная служба с полка полностью набиралась. А потом начали партизан призывать. Вот этих самых – с производств, а кто к тебе попадёт – хер его знает! У меня мужики с Клина были, с Загорска, с Солнечногорска, с Дмитрова. Вот так вот ездили на уборку урожая. Четыре раза я был, что ли. Командиром батареи и начальником штаба два раза.

Как это на боеготовности сказывалось? Да никак! Я одного возьму, двух человек. Как это скажется? Машины тоже давали хреновенькие, которые не жалко. А там тоже выкручивались с запчастями. Всё время с бутылками. Поехал куда-нибудь в Сельхозтехнику, ещё куда-нибудь.

– Карбюратор есть?

– Не, нету.

– Ну, может, посмотришь?

И бутылку ему показываешь.

– Сейчас посмотрю.

За бутылку всё можно было сделать».

Вспоминает майор Сорочкин Юрий Фёдорович:

«Был хозвзвод, там был большой свинарник у них, хороший. Была такая статья – «вид 1», у командира. Это подсобное хозяйство. Был план по сдаче мяса. Эти деньги шли на довольствие личному составу. Это хорошее подспорье было, где грамотный тыл – там было нормально».

Вспоминает майор Разов Алексей Викторович

«В 80-м году я ездил на уборку урожая. Как раз майора получил – и в Казахстан. Вот в Казахстане был, потом в Ростовской области. В Казахстане в Кустанайской губернии, потом в Ростовской губернии, а потом в Пензу перегнали на осень. Сахарную свёклу долбали из мёрзлой земли ломиками. Как это на боевую готовность влияло? Да никак! В советское время урожай в Казахстане и в Ростовской области убирали военные. Водителей с гражданки призывали. Только офицерский состав и прапорщики из действующей армии».

Спортивные соревнования

Вспоминает майор Андреев Павел Степанович:

«В 1961 году меня поставили начальником физической подготовки и спорта. И вот мы планы составляли, организовывали работу секций, потому что на первенство корпуса – стрельба, лыжи, лёгкая атлетика, тяжёлая атлетика, волейбол, футбол, хоккей, ручной мяч – гандбол – нужно готовить команду. В то время соревнования были даже по городкам, русским городкам – тоже команда. А тут началось дежурство уже – освобождали даже с боевого дежурства, когда тренировка. На тренировку ходили, где больше ребят, на станции – на станцию приходили, если в дивизионе большее количество – то в дивизионе тренировались. Баскетболисты, волейболисты…

У нас в казарме спортзал был. Специально под это отвели половину казармы дивизиона. Там вторая батарея была, и вторая половина казармы был спортивный зал. Ну там всё оборудование было – брусья, перекладины, гимнастические стенки, штанга, тренажёры были. То есть всё было обеспечено. И занимались всегда офицеры с утра. С 7.30 до 8.30 у нас занятия проводились. Зимой и летом то же самое. Да, в 57-м году мы уже пруд выкопали. Сделали дорожки как положено, 25 метров, тумбочки. Спортивный городок был оборудован очень хорошо, полоса препятствий, место для гранатометания. И после физзарядки на стадионе расходился личный состав по местам занятий – плавание, гимнастический городок, полоса препятствий и гранатометание. Ну, соответственно, под музыку. В 6 часов доктор со своим помощником всегда находился со мной рядом, чтобы не травмировались. А в 8.30 приходили офицеры. Сначала на гимнастическом городке были, потом футбол – станция на дивизион. В общем, весело было».

Вспоминает майор Разов Алексей Викторович:

«Как раз в моём расчёте был оператор РС Долматов. Были соревнования у нас здесь в полку – он 200 раз, нет – 205 раз подъём переворотом сделал на турнике. 205 раз! Подряд, не слезая! Комиссия замучилась ждать и считать. А на дивизионе был ефрейтор тоже, я не помню, как его фамилия. А он сделал 198 раз. А после, когда спрыгнул, ему говорят: «А вот тот сделал 205 раз». Он: «А что же вы мне не сказали?! Я бы ещё сделал!»

Интересных моментов много было. Как-то проводили соревнования на 23 февраля по лыжам. На малом дивизионе Витя был, кандидат в мастера спорта по лыжам. А мы тогда через тир ходили, я хорошо тогда ходил. Я занял первое место, дивизион всё оспаривал, говорили: «Тебя Игорь Головин привёз на мотоцикле».