Безумная Омега

Глава 12

НИКОЛАЙ

Я смотрю на диспетчерскую вышку, темнеющую на фоне неба, и мои ноги отказываются делать хоть шаг в ту сторону. Я избегал этого момента большую часть дня, с головой уйдя в координацию последней партии оружия. Проверял, всё ли надежно. Делал свою гребаную работу.

Не думал о фиалковых глазах и волосах цвета лунного света. Не сходил с ума от запаха, который въелся мне в мозг.

Я отворачиваюсь от башни; ботинки хрустят по гравию, пока я иду к яме. Рыцарь стоит неподвижно в центре, задрав лицо к небу, как всегда.

Нет, понимаю я.

Не к небу.

К башне.

Эта яма стала… больше? Края выглядят более обтесанными, словно кто-то скреб их когтями. А в яме есть только один «кто-то». Прежде чем я успеваю присмотреться, я слышу хруст гравия под сапогами позади себя.

— Босс, ты вернулся.

Голос Лекс прорезает мои мысли. Я оборачиваюсь и вижу, как она приближается, а её шелудивая псина трусит у её ног. Шрамы вокруг её рта растягиваются в ухмылке.

— Последняя партия на месте, — бурчу я, пытаясь сосредоточиться на бизнесе. На империи, которую я строил годами. Той самой, которую я всерьез подумываю сжечь дотла ради омеги, которую тошнит от одного моего вида. И которая думает, что я пахну «ссаниной и дерьмом», судя по всему.

Что это, блять, вообще значит? Я ненавижу тот факт, что провел слишком много времени за последние сутки, размышляя об этом.

— Всё готово.

— Вовремя, — говорит Лекс, но в её тоне что-то не так. — У нас ситуация.

Всё лучше и лучше. Мои челюсти сжимаются.

— Какого рода ситуация?

Глаза Лекс скользят вверх, к башне, и тошнотворное чувство в моем животе усиливается.

— Тебе, наверное, лучше самому взглянуть.

— Ради всего святого, — бормочу я, шагая обратно к башне.

Лучше покончить с этим. Будто мне и так не стоило всей силы воли, чтобы держаться подальше.

Сказать по правде, я понятия не имею, что меня там ждет, учитывая, что я оставил её одну в своем доме, а она меня люто ненавидит. Но я определенно не ожидаю того, что встречает меня на самом деле.

Запах бьет меня еще до того, как открываются двери лифта. Жар. Лунный свет с привкусом разврата. Сладкий, опьяняющий и абсолютно, сука, пугающий.

Мои руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони, пока я пытаюсь дышать ртом. Не помогает. Я практически чувствую вкус её запаха на языке, и это делает всё еще более мучительным. Даже для омеги её аромат особенно силен.

— Блять, — рычу я, тыча в кнопку моего этажа сильнее, чем нужно.

Это последнее, что мне сейчас нужно. Мейбрехт пришлет кого-нибудь за ней со дня на день. Я должен просто отдать её. Забрать оружие, расширить территорию, укрепить власть. Это то, что я всегда делал. То, что сохраняло мне жизнь так долго.

Так почему же мысль о том, чтобы отпустить её, вызывает желание вырвать кому-нибудь глотку?

Лифт поднимается выше, и с каждым этажом её запах становится сильнее. К тому времени, как двери открываются, я буквально вибрирую от голода. Я никогда ничего в жизни не хотел так, как хочу её. И именно поэтому мне нужно держаться от неё, блять, подальше.

Призраки начали гребаную войну, чтобы защитить свою омегу. И хотя еще день назад я был достаточно самовлюбленным, чтобы считать себя выше подобных низменных импульсов, Козима стала для меня тревожным звоночком.

Жестоким звоночком.

Двери лифта разъезжаются, и её запах сшибает меня как товарный поезд, едва не сбивая с ног. Блять. Он в сто раз мощнее, чем раньше, наполняет воздух нотами лунного света, секса и чего-то дикого, от чего у меня слюнки текут.

Я, спотыкаясь, выхожу из лифта, влекомый вперед первобытным инстинктом, который не могу контролировать. Мой взгляд фиксируется на источнике, и я замираю, не в силах переварить увиденное.

Козима. Обнаженная. Распластавшаяся в том, что выглядит как гнездо, свитое из каждого лоскутка ткани, который был в башне. Одеяла, подушки, одежда — всё свалено вокруг нее беспорядочным кругом. Уверен, если бы здесь были шторы, она бы и их реквизировала.

А в центре всего этого она…

Ох, блять.

Её ноги широко раздвинуты, открывая мне идеальный вид на то, как она трахает себя с отчаянным самозабвением. Два пальца входят и выходят из её истекающей смазкой киски в бешеном ритме, пока другая рука работает над клитором. Голова запрокинута, обнажая изящную линию горла; прерывистые стоны срываются с её приоткрытых губ.

Я не могу пошевелиться.

Не могу думать.

Не могу дышать.

Всё, что я могу — смотреть, завороженный, как самое прекрасное создание, которое я когда-либо видел, доставляет себе удовольствие прямо передо мной. Мой член мгновенно, болезненно твердеет, натягивая штаны, пока я упиваюсь её видом.

Её кожа порозовела, легкий блеск пота заставляет её светиться в полумраке. Те самые пышные изгибы, о которых я так старался не думать, теперь выставлены напоказ; её полные груди слегка подрагивают с каждым толчком пальцев. Воздух густой от запаха её возбуждения — сладкого, мускусного и преступно опьяняющего.

Я делаю непроизвольный шаг вперед, притянутый её песней сирены. Пока она не произносит имя, и чары на мгновение спадают.

— Азраэль!

Рык вырывается из моего горла прежде, чем я успеваю его остановить. Я никогда в жизни не слышал этого имени, но в одно мгновение я понимаю, что ненавижу этого ублюдка больше, чем любую другую живую душу.

Фиалковые глаза распахиваются — тяжелые от удовольствия, но быстро наливающиеся яростью, когда находят меня. Её пальцы замирают, когда рычание искажает эти идеальные губы.

— Пошел вон! — шипит она; голос хриплый от нужды, даже когда она сверлит меня убийственным взглядом.

Прежде чем я успеваю среагировать, она швыряет что-то мне в голову. Я ловлю предмет рефлекторно — одна из подушек с моего дивана. Я не могу удержаться и глубоко вдыхаю: её запах въелся в ткань, и от этого голова идет кругом.

Я должен уйти. Я знаю, что должен.

Но я прирос к месту, не в силах отвести от неё глаз.

— Последний раз, когда я проверял, это было мое жилище, — тяну я, нацепляя самодовольную ухмылку, хотя сердце колотится в висках. Я делаю несколько развязных шагов в комнату, изображая уверенность, которой не чувствую. — Ни в коем случае не останавливайся из-за меня. Похоже, ты как раз добралась до самого интересного.

Она хватает обрывки ткани из гнезда, пытаясь прикрыться, но уже поздно. Картина того, как она лежит, широко раздвинув ноги, и трахает себя пальцами, выжжена на моей сетчатке. Я знаю, что буду видеть это во снах до конца своих дней.

Пока она лихорадочно пытается завернуться в остатки одеял и одежды, мой взгляд цепляется за что-то. Вспышка знакомой алой ткани. Я присматриваюсь — ошибки быть не может. Изодранные в клочья остатки моего плаща вплетены по всему её гнезду.

Дикая гордость захлестывает меня при этом виде, и соперничать с ней может только особый сорт ярости. Она может сколько угодно утверждать, что презирает меня, но какая-то её часть жаждет моего запаха. Ей нужно, чтобы он был рядом.

Я сжимаю челюсти так сильно, что удивляюсь, как зубы не крошатся. Это мой любимый, блять, плащ. Гнев — эмоция куда менее проблематичная, поэтому я решаю сосредоточиться на ней.

— Какого хера ты сделала с моим плащом? — рычу я, подходя ближе к гнезду.

Губы Козимы кривятся в ухмылке, и я ненавижу то, как от этого дергается мой член.

— О, эта старая тряпка? — Она проводит пальцами по лоскуту красной ткани. — Можешь забрать, если хочешь.

Рычание рокочет в моей груди.

— Могла бы, блять, предупредить, что у тебя начинается течка. Я бы принес тебе нормальные материалы для гнезда.

Она фыркает, её фиалковые глаза сверкают презрением.

— Ага. Потому что ты до сих пор был таким щедрым хозяином.

— Ты понятия не имеешь, — огрызаюсь я.

Мы сверлим друг друга взглядами; воздух между нами трещит от напряжения. Я ненавижу себя за то, какой милой она выглядит, когда смущена: щеки пылают, волосы растрепаны. За то, как сильно я хочу забраться в это гнездо и присоединиться к ней, вытрахать из неё всю эту спесь, пока она не начнет кричать моё имя вместо имени того ублюдка Азраэля.

Но она ненавидит меня, а я ненавижу её. Я должен.

Я прочищаю горло, внезапно чувствуя себя неловко.

— Тебе, эм… нужно что-нибудь? — хрипло бормочу я.

Удивление мелькает на её лице, быстро сменяясь подозрением.

— Нет, — сухо отвечает она. — Твоя невыносимая подручная приносила мне дерьмовую черствую еду и бутылки с водой, полные микропластика. Я в полном порядке.

Чертова Лекс. Могла бы предупредить меня о течке. Хотя не уверен, что я смог бы подготовиться к такому в любом случае. Запах возбуждения Козимы настолько густой, что я едва могу соображать.

В глазах Козимы появляется что-то расчетливое.

— Вообще-то, — медленно говорит она, — есть одна вещь, которая мне пригодится.

— Что? — спрашиваю я слишком поспешно. Блять.

Ее губы изгибаются в улыбке, которая — чистый грех.

— Принеси мне игрушку.

Я моргаю.

— Игрушку?

— Для моей течки, — поясняет она тоном, сочащимся снисхождением.

Я издаю отрывистый смешок, но он звучит пусто даже для моих ушей.

— Мы посреди Внешних Пределов, детка. Тут не то, чтобы секс-шоп за углом. — я наклоняюсь ближе, понижая голос. — Но, если тебе нужно облегчение, я с радостью предоставлю его по старинке.

Ее глаза опасно сужаются.

— Я лучше позволю монстру из ямы меня трахнуть, чем дам тебе коснуться меня хоть пальцем.

Картинка, вспыхнувшая в голове от её слов, вызывает желание пробить кулаком стену. Ее тон становится приторно-сладким, капающим сарказмом.

— Но, если великий Николай Вла-хуй не может найти даже одну жалкую секс-игрушку, я пойму.

Я ощетиниваюсь.

— Влаков.

Она усмехается, давая понять, что прекрасно знает моё имя.

— Разве? Мой косяк.

Я разворачиваюсь на каблуках и шагаю к лифту, тыча в кнопку с большей силой, чем нужно. Пока двери закрываются, я ловлю последний взгляд на неё, распластавшуюся в гнезде; она выглядит как ожившая грязная фантазия.

Я найду ей эту тупую, блять, игрушку, даже если это будет последнее, что я сделаю.

Поездка на первый этаж кажется вечностью. Кожа натянута слишком туго, член болезненно твердый в штанах. Как только двери открываются, я шагаю через летное поле к единственному складу, который не забит под завязку взрывчаткой.

Я роюсь в ящиках склада как одержимый, отбрасывая в сторону бесполезный хлам. Руки дрожат от едва сдерживаемой ярости и других эмоций, которые я отказываюсь признавать. Запах лунного света всё еще цепляется за меня, мешая ясно мыслить.

— Чего делаешь, босс?

Я замираю при звуке голоса Майки, сжимая ржавую трубу до побелевших костяшек. Риз выглядывает из-за плеча своего огромного друга; оба смотрят на меня с откровенным любопытством.

— Ищу что-то, что сойдет за… оборудование, — рычу я сквозь стиснутые зубы, не глядя им в глаза.

— Оборудование для чего? — спрашивает Риз, склонив голову, как озадаченный щенок.

Я захлопываю ящик с такой силой, что они оба подпрыгивают.

— Гребаный фаллоимитатор, ясно?

Риз хмурит лоб.

— А я и не знал, что бывают другие.

Труба вылетает из моей руки прежде, чем я успеваю себя остановить. Риз взвизгивает и пригибается; металл лязгает о стену позади него.

— Мы просто не знали, что ты увлекаешься такими вещами, босс, — говорит Майки, его щеки заливает румянец.

— Ага, мы всегда думали, что это ты пялишь… э-э… того смазливого блондина, — вставляет Риз.

— Это не для меня, вы, абсолютные дебилы, это для омеги! — реву я, разворачиваясь к ним. — И сколько раз мне повторять: я не хочу больше слышать его гребаное имя!

— Технически, никто не назвал его имя, босс, — говорит Майки, поднимая руку.

— Мы теперь даже упоминать его не можем? — стонет Риз.

— Заткнитесь! — рявкаю я, уже возвращаясь к очередному ящику. — И, если хоть один из вас пикнет об этом кому-нибудь, я скормлю вас Рыцарю по кусочкам, блять.

Они бросаются выполнять приказ, разбредаясь по захламленному складу. Тишину нарушает только звук перебираемого барахла и редкое задумчивое мычание.

— Как насчет этого? — Майки держит сломанный вал шестерни.

— Нет.

— Это? — Риз машет куском резинового шланга.

— Нет!

— О! А что насчет…

— Ради всего святого, ей нужно что-то удобное, а не средневековое орудие пыток! — срываюсь я, потирая переносицу. — Положи это на место и найди что-то, по форме напоминающее член.

Лекс выбирает именно этот момент, чтобы войти, с ужасом смотрит на разворачивающуюся сцену и выходит, не сказав ни единого, блять, слова.

— Как насчет этой модной скалки? — с надеждой спрашивает Майки, размахивая ею как трофеем. — На ней звезды вырезаны. Может, текстура приятная.

Я делаю глубокий вдох, считая в обратном порядке от десяти.

— Сделай миру одолжение и никогда не приближайся к вагине, пока жив.

— С этим проблем нет, — бормочет Риз себе под нос. — Может, проверим другие склады?

— Те полны взрывчатки, — напоминаю я ему. — Я не дам ей ничего, что может взорваться.

— Справедливо.

Мы продолжаем поиски в нарастающей отчаянной тишине. Мои мысли всё время возвращаются к башне, к образу того, как она трахает себя пальцами. Спилила ли она эти чертовы когти? Если нет, скалка Майки может быть ненамного хуже. А может, она просто мазохистка. Это, кстати, многое бы объяснило.

Я захлопываю очередной ящик сильнее, чем нужно.

— Ты в порядке, босс? — осторожно спрашивает Майки.

— Я в норме, — рычу я. — Это пустая трата времени. Один из вас, идите и найдите что-нибудь.

Они переглядываются, словно сиамские близнецы, которым я только что предложил распилить себя пополам. Справедливости ради, я почти уверен, что у них одна клетка мозга на двоих.

— Идите вместе, — отрезаю я. — Просто найдите что-то, чем она может доставить себе удовольствие и не убиться. Идите на черный рынок, если придется.

Ближайший рынок, как назло, держит тот мудак, Гео, так что я не могу пойти сам, если не хочу развязать войну группировок, когда у меня и так на носу война с Сурхииром и Новым Райнмихом.

— Поняли, босс, — говорит Риз с мрачным салютом, который был бы более уместен, отправляй я его на самоубийственную миссию.

Хотя, если Гео пронюхает, кто их послал, возможно, так оно и будет.