Безумная Омега

Глава 23

КОЗИМА

Мои босые ноги стучат по мерзлой земле, пока я бегу всё глубже в выгоревший лес; легкие горят с каждым отчаянным вдохом. Позади звуки хаоса в аэропорту становятся тише. Взрывы, стрельба и нечеловеческий рев постепенно затихают вдалеке.

Я не останавливаюсь.

Я не могу остановиться.

Пока не буду уверена, что оторвалась от них всех. Николая, его людей, танка, того смазливого альфы-блондина и… Рыцаря.

Дрожь пробирает меня при воспоминании о тех светящихся голубых глазах, той железной маске, тех жутких металлических когтях. Но я отгоняю эту мысль, сосредотачиваясь лишь на том, чтобы переставлять ноги.

Тонкая ткань моего халата цепляется за обугленные ветки, разрываясь всё сильнее с каждым шагом. Мои ноги изранены в кровь о грубую землю, оставляя за мной багровые следы, отмечающие мой путь. Но боль едва пробивается сквозь пелену адреналина и отчаянную потребность сбежать.

Наконец, когда мои ноги кажутся свинцовыми и ватными одновременно, я замечаю огромное поваленное дерево. Его корни вырваны из земли, создавая естественное укрытие под переплетенным клубком дерева и грязи.

Идеально.

Я падаю в эту пустоту, забиваясь так глубоко, как только могу. Грудь ходит ходуном, пока я пытаюсь отдышаться; каждый вдох обжигает горло огнем. Я прижимаюсь лбом к коленям, пытаясь заставить бешено колотящееся сердце замедлиться.

Я выбралась.

Я действительно выбралась.

Истерический смех подступает к горлу, но я зажимаю рот рукой, чтобы сдержать его. Я не могу рисковать и шуметь. Пока нет. Пока не буду абсолютно уверена, что я…

Волоски на затылке встают дыбом. Я узнаю это чувство из тысячи. За мной наблюдают.

Медленно я поднимаю голову, и кровь стынет в жилах.

Рыцарь.

Он возвышается среди обгоревших деревьев — картина прямиком из моих самых мрачных кошмаров. Его массивное тело медленно вздымается с каждым рычащим вдохом, заслоняя тот скудный солнечный свет, что пробивается сквозь мертвые ветви над головой. Он истекает кровью из десятков ран; иссиня-черная кровь капает с его рук — металлической и живой. Железные штыри, что раньше торчали из верхней части его спины, исчезли, делая его силуэт более человеческим, чем раньше.

Похоже, он едва стоит на ногах. Но он не нападает на меня. Он просто пялится на меня. Словно запоминает каждую черточку моего лица. Словно боится, что я исчезну, стоит ему моргнуть.

Медленно, осторожно я выползаю из-под корней. Мышцы кричат в протесте, когда я заставляю себя встать на дрожащие ноги. Рыцарь не двигается, но более глубокое, хриплое рычание рокочет в его груди. Звук, в котором столько же боли, сколько и угрозы.

Я делаю шаг назад.

Он делает неуверенный шаг вперед, спотыкаясь.

Я делаю еще один шаг назад.

Он следует за мной, покачиваясь, как дерево на сильном ветру.

Мы продолжаем наш странный танец через лес, не сводя друг с друга глаз. Каждые несколько шагов он спотыкается, опираясь на обугленные стволы деревьев, которые зловеще скрипят под его весом. Рычание не прекращается, но оно прерывается тихими, неровными вздохами агонии, которые звучат пугающе по-человечески.

До моих ушей доносится звук бегущей воды. Я рискую оглянуться назад и замечаю мутную реку, прорезающую лес; пологий берег находится недалеко от моих ног. Когда я оборачиваюсь обратно, Рыцарь перестает двигаться, наблюдая за мной этими напряженными голубыми глазами. Они светятся тусклее, чем обычно, в тенях, скрывающих его лицо.

Проверяя теорию, я делаю два шага влево и назад. Он зеркалит меня, но медленнее. Неуклюжее. Три шага вправо и назад. Снова он следует за мной, но я вижу, что он быстро сдает.

Я пробираюсь к реке, осторожно ступая по скользким камням. Мутная вода холодна до онемения для моих ног, когда я вхожу в нее, но я почти не замечаю этого. Я слишком сосредоточена на массивной фигуре, следующей за каждым моим движением.

Рыцарь следует за мной в реку.

Я продолжаю пятиться, не отводя от него взгляда, шаря рукой позади себя, пока не чувствую мертвую, сухую траву на другом берегу реки. Я впиваюсь пальцами в землю и подтягиваюсь, отползая вверх по склону, пока не оказываюсь вне досягаемости.

Сердце колотится в груди, пока я наблюдаю, как Рыцарь тяжело бредет за мной через ледяную воду. Его движения вялые, нескоординированные. Ничего общего с той неудержимой силой, что разбрасывала людей Николая. Иссиня-черная кровь смешивается с мутной рекой, закручиваясь вокруг его ног гротескными узорами.

Он умирает.

Осознание накрывает меня. Это существо, что преследовало мои сны столько, сколько я себя помню, этот демон, пожиравший меня бессчетное количество раз в моих кошмарах…

В конце концов, он смертен.

Рыцарь достигает берега; его массивная фигура нависает надо мной, хотя он всё еще стоит в реке, а я нахожусь выше, на крутом склоне. Он мог бы легко схватить меня, и я бы ни за что не успела сдвинуться с места вовремя. Я готовлюсь к атаке, к тому, что эти металлические когти разорвут меня на куски.

Но удара не следует. Он просто… стоит там. Его широкие плечи вздымаются с каждым неровным вдохом; звук клокочет у него в груди. Он так слаб, что даже не может поднять голову, чтобы встретиться со мной взглядом; волосы свисают, закрывая лицо спутанными прядями.

Впервые я замечаю его волосы. Под кровью и грязью они ярко-серебристо-белые.

Вриссианец?

Эта мысль застает меня врасплох. Я никогда не задумывалась, что у Рыцаря может быть национальность, происхождение за пределами моего собственного воспаленного воображения. Но эти волосы… они безошибочно знакомы. Как у меня.

Как у моей матери.

Он не просто смертен.

Он… человек.

Прежде чем я успеваю что-либо осмыслить, Рыцарь делает медленный, глубокий вдох и валится вперед.

Я пытаюсь отползти, но недостаточно быстро. Его массивная металлическая рука падает поперек меня, прижимая к склону. Тяжесть сокрушительная; она выбивает воздух из моих легких с болезненным вздохом. Паника скребет горло, пока я пытаюсь дышать, двигаться, сделать хоть что-то.

Но я в ловушке. В ловушке под тем самым монстром, от которого бежала всю свою жизнь.

Я не могу дышать. Массивная металлическая рука Рыцаря давит на грудь, прижимая меня к грязному склону. Паника дерет горло, пока я борюсь за воздух; легкие горят. Это не может быть концом. Не после всего, через что я прошла, всего, что я пережила.

Стиснув зубы, я заставляю себя сосредоточиться. Думать. Вес его руки огромен, но он без сознания. Неподвижен. Если я смогу просто…

Я извиваюсь всем телом, сдвигаясь в сторону миллиметр за мучительным миллиметром. Грязь помогает, скользкая и прохладная на коже. Я чувствую приток воздуха, когда мне удается вытащить торс из-под давящего металла.

Задыхаясь, я выбираюсь окончательно; ногти впиваются в землю, пока я карабкаюсь вверх по берегу. Сердце колотится так сильно, что я чувствую его в висках; адреналин бурлит в венах. Я должна бежать. Каждый инстинкт кричит мне спасаться, создать как можно большую дистанцию между собой и этим монстром.

Но я этого не делаю. Я не могу.

Слезы ничего не меняют, милита, — шепчет голос матери в моей голове. — Но доброта? Доброта меняет всё.

— Блять, — бормочу я, уже поворачиваясь обратно.

Павший Рыцарь лежит неподвижно, наполовину в реке, наполовину на берегу. Его ноги погружены в мутную воду, течение мягко тянет его массивное тело. Если бы не медленное вздымание и опускание его мускулистой спины, я бы подумала, что он мертв.

Вблизи он еще больше. По крайней мере восемь футов ростом, может, больше, и каждый дюйм — сплошные мышцы. Пластина, вживленная в его правое плечо и верхнюю часть спины — основание для металлической руки, напоминающей рыцарские доспехи вплоть до когтистой перчатки, служащей ему кистью, — тускло поблескивает в рассеянном солнечном свете.

Впервые я вижу и его лицо — теперь, когда большая часть железной маски снесена, это возможно. Я видела его мельком в кошмарах, вспышки зубов и открытых мышц, но никогда так.

Один голубой глаз почти закрыт, насколько это возможно с его сильно поврежденными веками, в то время как другой слабо светится сквозь остатки железной маски. Как и тело, открытые части его лица — это карта шрамов, наслоенных один на другой, почти не оставивших нетронутой кожи. Но под всем этим разрушением я вижу, что он мужчина.

Это шокирует меня больше всего.

Только его рот по-настоящему чудовищен. У него нет губ или щек, только открытые мышцы — тусклые, серовато-фиолетовые — и сухожилия, удерживающие челюсти вместе. Его бритвенно-острые зубы навсегда обнажены в ужасающем оскале, как у какого-то кошмарного зверя. Я чувствовала, как эти зубы впиваются в мое горло, достаточно раз в своих снах, чтобы точно знать, насколько они смертоносны.

Какого рода пытки он перенес, чтобы стать таким? Какие монстры сделали бы такое с другим живым существом?

Без сознания и истекающий кровью, он выглядит меньше похожим на демона, чем раньше. Он выглядит почти… уязвимым.

Эта мысль абсурдна.

Это существо терроризировало меня всю мою жизнь. Он разрывал меня на части в моих кошмарах больше раз, чем я могу сосчитать. Я должна бежать так далеко и так быстро, как только могу.

Вместо этого я ловлю себя на том, что тянусь к нему дрожащими пальцами. Я колеблюсь; рука зависает над его пропитанными кровью волосами. Его голова горячая под моей ладонью, когда я наконец касаюсь его. Горячее, чем должна быть, даже сквозь волосы, словно он горит в лихорадке.

Почему я касаюсь его?

Низкое, измученное рычание рокочет в его груди от моего прикосновения, но он не шевелится, пока вопросы копятся в моем разуме. Каждый шрам рассказывает историю невообразимой боли. Хирургические шрамы, следы ожогов, места, где кажется, что плоть просто вырезали и заменили металлом. Это не всё боевые ранения. Кто-то сделал это с ним намеренно.

— Что они с тобой сделали? — шепчу я, больше себе, чем ему.

Его видимый глаз вздрагивает под веком, и я отдергиваю руку. Но он остается без сознания; дыхание тяжелое и поверхностное. Иссиня-черная кровь продолжает сочиться из ран, затемняя и без того мутную воду вокруг его погруженных ног.

Я должна оставить его здесь. Позволить реке забрать его, или дождаться, пока переохлаждение и потеря крови закончат то, что начали люди Николая.

Это было бы разумно.

Безопасно.

Но я не могу.

Может, потому что я устала бегать. Может, потому что мне любопытна связь между нами. Почему он преследовал мои сны все эти годы, почему он пришел искать меня. Или, может, я просто, блять, схожу с ума. Это было бы не впервые.

Так или иначе, мне нужно что-то делать. Быстро.

Оглядывая пустынный лес, я замечаю островки чахлых сорняков и трав, растущих между обугленными деревьями. Голос матери эхом отдается в памяти, уча меня, какие растения могут лечить, а какие вредить. Омеге моего положения не подобало учить такие вещи, но она настаивала. Говорила, однажды мне может понадобиться это знание. Я никогда не думала, что этот день настанет, когда я буду пытаться спасти монстра из моих кошмаров.

Мои босые ноги немеют, пока я пробираюсь через подлесок, собирая то, что могу найти. Большинство растений скручены и мутировали от радиации, но я всё еще могу разобрать, чем они были когда-то. Тысячелистник для остановки крови. Пижма от жара. Даже немного дикого чеснока, хотя он больше похож на щупальца, чем на луковицы.

Солнце опускается ниже, пока я работаю, и мои пальцы дрожат от холода, когда я разрываю халат на полосы, чтобы сделать бинты. Я использую и самые чистые куски, которые могу найти, от его изодранных серых штанов, хотя пригодного материала там немного. Придется довольствоваться этим. Я разминаю травы речными камнями и втираю кашицу в импровизированные повязки, прежде чем наложить их на раны Рыцаря.

Промыть его раны здесь невозможно. Не тогда, когда единственный источник воды цветом напоминает мочу. Некоторые порезы Рыцаря глубокие, особенно там, где металлические штыри вырвало из его спины. Ткань, обработанная травами, пропитывается кровью почти мгновенно, куда бы я ни запихивала её в раны, но это лучше, чем ничего.

Он издает низкий рычащий стон. Должно быть, это больно, но он не просыпается, даже когда его металлическая рука дергается, а эти жуткие когти прорывают борозды в грязи.

— Мне жаль, — бормочу я ему, пока работаю, и почему-то говорю это искренне.

Должно быть, я сошла с ума.

Абсолютно, официально сошла с ума.

Во сне его лицо теряет часть своей свирепости. Вечный оскал обнаженных зубов кажется каким-то образом менее угрожающим. Скорее трагичным, чем пугающим. Как и всё остальное в нем, это говорит о надругательстве. О ком-то или чем-то, пытавшемся превратить его в оружие, в монстра, буквально вырывая из него человечность.

Но я видела настоящих монстров. Мой отец. Монти. Альфы, которые носят приятные маски. Это существо… при всей его ужасающей внешности, в нем есть что-то почти невинное. То, как он следовал за мной через лес: не нападая, просто наблюдая за мной. Словно он не мог до конца поверить, что я настоящая. Словно он искал меня так же долго, как я бежала от него.

— Почему я? — бормочу я, зная, что не получу ответа. — Почему ты охотился за мной все эти годы?

Его спина поднимается и опускается с каждым прерывистым вдохом, но в остальном он остается неподвижным. Свечение глаза, скрытого маской — должно быть, он всё еще открыт каким-то образом, может, потому что поврежден, как и всё остальное в нем — потускнело еще сильнее, теперь едва заметное.

Даже без сознания он излучает жар, как печь. Его кожа обжигает везде, где я касаюсь её; лихорадка бушует в его массивном теле. Это как находиться рядом с костром. Полагаю, для меня это хорошо, но для него — плохие новости.

Я сажусь на пятки, осматривая свою работу. Самодельные повязки — не долгосрочное решение, но они могут выиграть ему немного времени. Хотя для чего — я не уверена. Не то чтобы я могла его куда-то оттащить. Он, должно быть, весит как машина, учитывая его огромный рост и весь этот вживленный металл.

И даже если бы я могла сдвинуть его, куда бы я его потащила?

Обратно на базу Николая?

В пустошь, чтобы умереть медленно, а не быстро?

Далекий взрыв заставляет меня вздрогнуть. Звук разносится над водой, напоминая, что за пределами леса всё еще царит хаос. Рано или поздно кто-то придет искать. Будь то люди Николая, тот хорошенький альфа-блондин со своим другом-танкистом или кто-то совершенно другой — я не могу здесь оставаться. Но и заставить себя уйти я, кажется, тоже не могу.

Я прижимаю ладонь ко лбу Рыцаря — или к той части, до которой могу дотянуться вокруг маски. По крайней мере, жар кажется чуть менее сильным после того, как мне удалось влить в него немного настойки пижмы, хотя просовывать что-либо мимо этих бритвенно-острых зубов было ужасающе. Но его дыхание стало более тяжелым; каждый выдох заканчивается влажным хрипом, что не сулит ничего хорошего.

— Не смей умирать, слышишь, — ловлю себя на бормотании. — Не сейчас. Не тогда, когда у меня наконец появился шанс понять, что происходит между нами.

Конечно, он не отвечает. Но что-то меняется в его дыхании — оно становится менее прерывистым, более ровным. Словно даже без сознания он услышал меня. Словно пытается сделать то, о чем я прошу.

Я собираю опавшие ветки и начинаю сооружать рядом с нами примитивный алтарь, сплетая сухую траву и стебли в маленькую куклу. Это жалкое подношение лунной богине, которой учила меня молиться мать, но это всё, что у меня есть.

— Пожалуйста, — шепчу я на вриссийском, склоняясь к кукле на ладонях и коленях и прижимаясь лбом к холодной земле. — Пожалуйста, защити нас обоих. Проведи нас через эту ночь.

Слова кажутся странными на языке спустя столько времени. Отец запрещал нам практиковать наши старые обычаи, и последствия неповиновения всегда были ужасными. Но здесь, когда смерть дышит нам в затылок, приличия кажутся бессмысленными.

Вдалеке разносится вой. Волк это или что-то похуже — сказать не могу. Металлическая рука Рыцаря дергается при этом звуке. Даже без сознания он готов сражаться.

Защищать.

Эта мысль поражает меня.

Когда, черт возьми, я начала думать о нем как о защитнике, а не как об угрозе?

Очередная сильная дрожь сотрясает мое тело, когда исчезают последние лучи солнца. Восходит луна, полная и яркая, заливая всё серебром. Включая его. Свет играет на его маске, на металле, вживленном в плоть, делая его почти красивым в своей трагичности.

У меня нет выбора. Я замерзну насмерть, если скоро не согреюсь.

— Не ешь меня, — бормочу я, осторожно втискиваясь между его массивной рукой и горящим от лихорадки боком. — Я только что закончила латать тебя. Это было бы грубо.

Его кожа обжигает мою сквозь то немногое, что осталось от моего халата. В такой близости я чувствую его запах. Металл, кровь и дикость, словно раненый, закованный в броню волк.

И альфа.

Это странно знакомо, но не в кошмарном смысле. Я не помню, чтобы чувствовала его запах в своих снах. Впрочем, они никогда так не заканчивались. Никогда не заканчивались тем, что я сворачивалась калачиком, прижавшись к нему.

Но когда его тепло проникает в мои замерзшие конечности, а его массивное тело закрывает от пронизывающего ветра, я почему-то чувствую себя в безопасности.

Защищенной.

Словно ничто в этой пустоши не посмеет приблизиться к нам.

Последнее, что я замечаю, прежде чем окончательно поддаться истощению — это яркая звезда, которую я никогда раньше не видела, мерцающая в ночном небе, затмеваемая лишь серебряным светом луны.