Безумная Омега

Глава 50

ВОРОН

Я перечитал один и тот же абзац уже раз двадцать. Слова расплываются: мой мозг наотрез отказывается фокусироваться на потрепанных страницах довоенного романа, который я одолжил из обширной коллекции Гео. Что-то там про несчастных влюбленных и запретную страсть.

Ирония ситуации от меня не укрылась.

В Гео нет ни единой романтической жилки, так что я уверен: эта книга попала к нему только из-за времени её написания. Он словно верит, что если соберет достаточно осколков старого мира, то сможет открыть портал и сбежать из того ада, в котором мы все родились. Не самая плохая идея, если подумать. И если бы в этой дыре не оказалось одного лунно-ароматного спасения, которое искупает всё остальное, я бы, возможно, соблазнился составить ему компанию.

Мой взгляд снова скользит к Николаю. Он, по крайней мере, перестал метаться. Уже прогресс. Его белые волосы прилипли к лбу от пота, резкие черты смягчились под действием лихорадки, терзавшей его последние полтора дня. Мерный подъем и опускание его груди — единственное, что удерживает меня в этом кресле.

Не то чтобы мне было дело до того, выживет он или сдохнет. Больше нет. Во всяком случае, я продолжаю себе это твердить.

Я заставляю себя вернуться к книге. Сохраняй отстраненность. Сосредоточься. Я провел слишком много лет, выкарабкиваясь из-под тени Николая, чтобы теперь снова позволить его орбите затянуть меня. Даже если от вида того, как его сжигает жар, в груди щемит так, что я отказываюсь это признавать.

Моим связным лучше поторапливаться. Поиски этого типа, Азраэля, оказываются сложнее, чем я ожидал, а время на исходе. Сорок восемь часов казались щедрым сроком, когда я заключал сделку с Козимой, но теперь у меня осталось меньше двенадцати, а предъявить ей до сих пор нечего.

Я не могу её потерять. Не сейчас, когда только-только нашёл.

Николай стонет во сне, беспокойно ворочаясь под скомканными простынями. Он в таком состоянии уже несколько часов. Бредовое бормотание, перемежающееся вспышками нервных движений. В основном это было что-то бессвязное — ругательства и обрывки вриссийского, который я понимаю лишь наполовину.

Но я поймал её имя. Козима. Снова и снова, как молитву или проклятие. Иногда за этим следовали горькие разглагольствования о спаривании с монстром. Зелен виноград, как по мне. Он не может вынести мысли, что другой альфа добрался до неё первым. Типично. Николай всегда ненавидел проигрывать, особенно когда дело касается того, что он считает своим.

Я уже собираюсь перевернуть страницу, когда он снова заговаривает, на этот раз четче.

— Ворон.

Моё имя на его губах заставляет меня замереть. Не выкрикнутое в ярости, не выплюнутое с презрением, а тихое. Почти… нежное. Так, как он произносил его раньше, до того, как всё между нами разлетелось вдребезги.

Книга выскальзывает из моих пальцев. Я вскакиваю прежде, чем успеваю сообразить, что делаю, и на инстинктах бросаюсь к кровати. Его лицо изменилось. Лихорадочный румянец сходит, черты стали более расслабленными, чем когда-либо с тех пор, как мы приволокли его сюда.

Я прикладываю ладонь к его лбу.

Кожа липкая, но прохладная.

Жар спал.

Облегчение накрывает меня с такой силой, что ноги становятся ватными. Я ненавижу себя за то, что мне до сих пор не всё равно. Ненавижу, что после всего какая-то часть меня до сих пор не может вынести мысли о мире, в котором нет Николая Влакова.

Его глаза распахиваются — стальные, серые и внезапно осознанные. Прежде чем я успеваю среагировать, его рука вылетает и смыкается на моем запястье, как железные кандалы. Одним мощным рывком он дергает меня на кровать, а другой рукой обхватывает за талию, меняя наши позиции.

Моя спина впечатывается в матрас, Николай придавливает меня своим весом, одно мое колено зажато между его ног. Его лицо в дюймах от моего, глаза дикие и нефокусирующиеся — ну, один глаз точно. Его протез остается неподвижным, холодного цвета оружейной стали, в то время как зрачок живого глаза расширен на весь свет, почти угольно-черный.

Я замираю, сердце колотится в груди. Но паники нет. Я слишком хорошо знаю этот танец. Дело не во мне. Это заложенная в подкорку реакция «бей или беги», инстинкт выживания человека, который никогда не спал спокойно. Который всегда ждет, что друг обернется врагом и пустит ему пулю в череп, пока он спит. Я видел это сотни раз, еще когда мы делили одну палатку в дороге.

Он рычит, низко и опасно, сильнее вжимая меня в матрас. Его хватка на моих запястьях крепнет, и в его выражении есть что-то настолько первобытное, что по моему телу пробегает нежеланный жар. Несмотря ни на что — несмотря на здравый смысл — мой пульс учащается по причинам, далеким от выживания.

Черт.

Иногда я ненавижу свое тело.

Затем его свободная рука взлетает к искусственному глазу, и он мгновенно приходит в себя. Я вижу это по тому, как сужается его зрачок. Этого достаточно, чтобы понять: он не собирается вгрызаться мне в глотку своими острыми клыками.

Я закатываю глаза.

— Расслабься. Мы не вынимали твой глаз. Знали, что ты будешь в ярости.

Что-то в его взгляде меняется. Облегчение, тут же замаскированное привычным стоицизмом. Почти комично, насколько он до сих пор зациклен на этом, даже спустя столько лет. Могучий Николай Влаков, ужас пустошей, переживает из-за своей внешности.

Меня снова начинает бесить, что он забрал глаз у Гео — особенно учитывая, что ситуация Гео, как мне кажется, куда хуже. И ради чего? Потому что Гео отпустил какую-то шуточку про глаз Николая, когда они пытались убить друг друга, и Николай решил, что будет забавнее оставить его в живых, но искалеченным? Типичное альфье дерьмо.

— Николай, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это я. Ворон. Ты в безопасности.

Я наблюдаю, как дымка рассеивается в его диком взгляде, реальность возвращается на место. Приходит узнавание, а следом — нечто, что могло бы быть смущением, если бы я не знал его лучше. Он резко отпускает меня, откатываясь в сторону.

— Прости, — бормочет он, проводя рукой по лицу. — Старые привычки.

— Всё нормально. — я сажусь, с напускным безразличием отряхивая одежду от невидимой пыли, будто мой пульс не зашкаливает, будто кожа не горит там, где он меня касался. — Жар спал. Похоже, ты всё-таки будешь жить.

Я пытаюсь изобразить равнодушие, но промахиваюсь на милю. Облегчение в моем голосе звучит пугающе очевидно даже для моих собственных ушей.

— Как долго ты здесь? — спрашивает Николай; его голос огрубел от долгого молчания. Он сверлит меня тем самым пронзительным взглядом, от которого мне всегда казалось, будто он видит насквозь любую стену, что я когда-либо возводил.

— Час или около того. — ложь слетает с языка плавно. — Решил, что кто-то должен быть рядом, чтобы вызвать коронера, если ты кони двинешь. Гео закатил бы истерику, если бы труп долго валялся в его постели.

Губы Николая кривятся в безрадостной усмешке.

— Пиздеж.

— Прошу прощения?

— Ты был здесь каждый раз, когда я приходил в себя. Разговаривал с этим доктором. Сторожил. — его глаза сужаются. — Почему?

Я отворачиваюсь, не желая встречаться с ним взглядом.

— Не льсти себе, Влаков. Мне было скучно.

— С каких это пор у тебя заканчиваются способы себя развлечь? — давит он. — Ты мог бы сейчас гоняться за нашей омегой, но вместо этого сидишь в темной комнате и наблюдаешь, как я сплю, будто какой-то ангел-хранитель.

Это небрежное признание — «наша омега» — заставляет мое сердце екнуть и одновременно заставляет меня стиснуть зубы. Он всегда был собственническим сукиным сыном, и именно из-за этого Козима рано или поздно сбежит от него куда подальше. Я поворачиваюсь к нему, выдавливая улыбку, которая не затрагивает глаз.

— Может, я просто хотел убедиться, что ты не сдохнешь раньше, чем мне представится шанс прикончить тебя самому.

Это слабая попытка уйти от темы, и мы оба это знаем. Но я не могу позволить себе быть уязвимым рядом с ним. Не снова. Я совершал эту ошибку слишком много раз — и слишком недавно, к моему бесконечному стыду, — и всё, что я получал взамен, это разбитое сердце.

— Где она? — внезапно спрашивает Николай, и его тон становится почти паническим. — Козима… где…

— Успокойся, — обрываю я его. — Она всё еще здесь. Пока что.

Его плечи опускаются с видимым облегчением, но оно недолговечно.

— Пока что? Что это значит?

— Это значит, что она согласилась остаться на сорок восемь часов, пока я собираю информацию о её сурхиирском альфе. После этого она уйдет, с тем, за чем пришла, или без этого. — Я пожимаю плечами, будто мне всё равно. Еще одна ложь. — Таков был наш уговор.

— Ты не можешь позволить ей уйти, — говорит Николай, с трудом пытаясь сесть. — Там небезопасно, особенно с этим двухметровым адским монстром, который может наброситься на нее в любую секунду.

Я громко хохочу.

— О, от тебя это слышать особенно забавно. И какой у тебя план? Снова запереть её в башне? Посадить на цепь?

— Не будь драматичным. Я говорю о защите….

— У тебя на всё один ответ, верно? — что-то внутри меня обрывается, годы зарытой обиды вырываются на поверхность. — Клетка? Ты думаешь, с ней это сработает лучше, чем со мной?

Его глаза опасно вспыхивают.

— То было другое.

— Да неужели? — я подхожу ближе, мне уже плевать, что я дразню зверя. — Ты и мне говорил, что это для моего же блага. Что ты меня защищаешь. Но мы оба знаем, в чем было дело на самом деле. В контроле. Ты не мог вынести мысли о том, что я сам делаю выбор, что у меня есть своя жизнь.

— Это не…..

— Не что? — рычу я. — Не то же самое? Потому что с моего места это выглядит, блядь, идентично. Ты видишь то, что хочешь, и пытаешься этим завладеть. Присвоить. Будто это твое богом данное право.

Лицо Николая темнеет.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь.

— Я? — я снова смеюсь, и звук кажется горьким даже моим ушам. — Я знаю тебя лучше всех, Николай. Лучше, чем ты сам себя знаешь, судя по всему. Потому что ты так и не усвоил: нельзя запереть существо в клетке и ждать, что оно тебя полюбит.

Даже если я был достаточно глуп, чтобы это делать. Но Козима другая. Он усвоит этот урок на собственной шкуре.

Он открывает рот, чтобы возразить, но рация на моем поясе оживает с треском, спасая нас обоих от того, что он собирался сказать.

— Ворон, прием. Твой разведчик у северного входа. Говорит, у него информация для тебя. Срочно. — голос принадлежит одному из охранников Гео, бете по имени Харлоу, который задолжал мне не одну услугу.

Я хватаю рацию с облегчением.

— Передай ему, что я сейчас буду. Не дай ему уйти. — повернувшись к Николаю, я впихиваю ему в руку стакан воды. — Пей. У тебя всё еще обезвоживание. Мне нужно кое с чем разобраться.

— Мы не закончили этот разговор, — предупреждает он, но в его голосе уже меньше пыла.

— Закончили. — я хватаю куртку со спинки стула. — У меня есть дела поважнее, чем пережевывать с тобой древнюю историю.

Я даже не знаю, в чем смысл. Его нет. Некоторые вещи никогда не меняются, и Николай — одна из них. Я шагаю к двери, замирая только тогда, когда он окликает меня.

— Ворон.

Я не оборачиваюсь.

— Что?

— Будь осторожен.

От чего-то в его тоне у меня перехватывает горло. Я коротко, резко киваю и ухожу, не оглядываясь.

Гео развалился в гостиной с разложенной газетой и стаканом чего-то янтарного и дорогого. Он поднимает взгляд, когда я прохожу мимо, изучая меня своим единственным глазом с этой невыносимой проницательностью.

— Присмотри за Николаем, ладно? — бросаю я, стараясь звучать непринужденно. — Жар спал, но он еще слаб.

Уголок рта Гео дергается.

— Ага, конечно. Буду записывать его стоны агонии и поставлю на автоответчик.

Я вздыхаю, слишком сосредоточенный на своей миссии, чтобы оценить его сарказм.

— Он не должен доставить хлопот. Просто… пригляди, чтобы он не натворил глупостей.

— Например, не погнался за тобой? — в голосе Гео теперь слышна сталь, что-то знающее и острое.

— Например, не попытался похитить мою гребаную омегу, — парирую я, направляясь к выходу.

Что-то подсказывает мне, что в этот раз у него ничего не выйдет, учитывая, что Рыцарь — её постоянная тень. Да и Козиму вряд ли назовешь беспомощной. Скорее наоборот.

В туннелях черного рынка многолюдно даже в этот час; торговцы и наемники смешиваются в искусственных сумерках подземного комплекса. Я лавирую в толпе с привычной легкостью, мои мысли уже бегут вперед, гадая, что нашел мой связной.

Бар у северного входа — одно из самых злачных заведений во владениях Гео, а это о чем-то да говорит. Воздух пропитан дымом и вонью дешевого пойла, тела прижаты друг к другу слишком плотно в тусклом свете. Идеальное место для тайных встреч. Анонимно, достаточно шумно, чтобы скрыть разговор, и полно выходов, чтобы быстро смыться в случае нужды.

Я мгновенно замечаю своего разведчика. Он прислонился к барной стойке — неприметный бета с таким лицом, которое забываешь в ту же секунду, как отводишь взгляд. Именно поэтому я его и нанял. Он вписывается куда угодно, становится частью фона. Идеальный шпион.

Его глаза вспыхивают узнаванием при моем приближении, но он не улыбается. Плохой знак.

— Есть что-нибудь для меня? — спрашиваю я без лишних слов.

Он оглядывается, затем лезет во внутренний карман куртки.

— Напал на след у сурхиирского аванпоста. На него совершил налет кто-то, идеально подходящий под описание твоего парня, — говорит он, и его голос едва различим в гуле бара. — Перехватил курьера, которому это предназначалось, переоделся и сам наведался на аванпост для проверки.

Он протягивает мне запечатанный конверт, пожелтевший от времени. Он кажется легким в моих руках, почти невесомым. Я тут же вскрываю его, пробегая глазами по изящной сурхиирской вязи.

В моей работе полезно быть полиглотом, даже если сурхиирский — самый сложный язык, который мне приходилось учить, и я точно не выиграю олимпиаду по правописанию в ближайшее время.

Однако суть я улавливаю. Это полный отчет. Солдат, точь-в-точь подходящий под описание Азраэля, атаковал аванпост, и, согласно рапорту написавшего это стражника, он искал омегу.

— Нашел мальчишку, который это писал, — говорит разведчик, кивая на письмо. — Болтал так, будто призрака увидел. Или демона прямиком из ада. Сказал, что-то «запредельное» было в том, как этот парень разделался с теми бедолагами. Стражник выжил только потому, что был на стене. Сбежал, как только понял, чем дело кончится. Будто этот тип знал, как они сражаются, и точно знал, куда бить.

Для такой изысканной леди, моя богиня водит знакомство с весьма опасными личностями. Может, у меня всё-таки есть шанс.

— Спасибо. — я протягиваю ему небольшой мешочек с золотыми монетами, он тяжелее оговоренной суммы. — Здесь сверху за оперативность.

Он взвешивает мешочек на ладони, удовлетворенно кивая.

— Приятно иметь с тобой дело. — он разворачивается, чтобы уйти, но замирает, и лицо его становится серьезным. — Кто бы ни нанял тебя копать под этого парня… надеюсь, им можно доверять. — его взгляд дергается к карману, куда я спрятал конверт. — С сурхиирской армией шутки плохи. Надеюсь, оно того стоит.

Я думаю о Козиме, о её сияющих фиалковых глазах и серебристых волосах, которые ловят каждый блик света, будто они сотканы из пойманных звезд. Все остальные могут видеть в ней просто прекрасную омегу, но я разглядел сталь, проходящую сквозь неё.

Хрупкая снаружи, несокрушимая внутри. С того момента, как я впервые её увидел, внутри меня что-то встало на свои места — что-то, чего мне не хватало, а я и не знал об этом.

Будто моя запутанная, разбитая жизнь вдруг обрела идеальный смысл.

Стоит ли оно того?

В этом мире-пустоши нет ничего, чем бы я не рискнул ради неё.

Улыбка кривит мои губы, на этот раз искренняя.

— Стоит.