Безумная Омега

Глава 48

ГЕО

Пустыня раскинулась передо мной, как ржавый труп — сплошные зазубрины и пустоши, где не растет ничего путного. Чем-то напоминает меня самого. Я делаю долгую затяжку, смакуя жжение в легких, и выдыхаю облако дыма в вечерний воздух. Довоенная водка в моем стакане ловит лучи заходящего солнца, поблескивая янтарем и золотом, будто в ней кроется какое-то обещание.

Это не так. Здесь ни в чем нет обещаний.

Я провел в этой дыре слишком много лет, чтобы знать это наверняка. Внешние Предела — задворки того, что осталось от цивилизации. Но это мои задворки. Моя маленькая империя, высеченная из радиации и отчаяния. Иногда я гадаю, зачем я вообще этим занимаюсь. А потом вспоминаю, что мне больше некуда идти и нечего делать.

Металлический складной стул подо мной скрипит, когда я переношу вес, откидываясь назад, чтобы посмотреть на «ушибленное» небо. Слишком много облаков, тяжелых от радиации и пыли. Слишком мало звезд. Я в жизни не видел неба, которое не выглядело бы как дерьмо, так что не знаю, почему меня это задевает.

Может, поэтому я и собираю свою коллекцию. Это окно в мир, которого я никогда не увижу. В мир, который никогда больше не будет существовать.

Рука неосознанно тянется к повязке, кончики пальцев обводят потертый кожаный край там, где он соприкасается с изуродованной плотью. В иные дни фантомная боль сильнее, чем обычно. Сегодня это просто тупая пульсация, как головная боль, засевшая надолго. Примерно, как Ворон со своей гребаной одержимостью сереброволосой омегой.

Люк за моей спиной со скрежетом открывается, и мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто это. Она не топает, как любой здешний альфа (за исключением Ворона), но шаги на лестнице слишком мягкие для него. Этот едва уловимый аромат лаванды ударяет в ноздри, как сон — ровно настолько, чтобы я попытался вдохнуть глубже, желая большего, и поймал себя на мысли, что жалею о том, как «качественно» я угробил это конкретное чувство.

И в последнее время это не впервые.

— Захотелось свежего воздуха, — говорит Козима, не утруждая себя приветствием, и выходит из люка.

Я оглядываюсь через плечо и едва не застываю на месте. Впервые я вижу на ней что-то, кроме краденой или заимствованной одежды. На ней платье, черт возьми. И не просто какое-то платье. Одно из тех летящих, с рюшами, нежно-фиолетового цвета, который в точности совпадает с её глазами. Определенно дело рук Ворона. У парня всегда был глаз на такие вещи. Наверное, он сейчас на седьмом небе от счастья — завел себе живую куклу, которую можно наряжать.

Не в моем вкусе обычно, но я бы соврал, сказав, что она в нем плохо выглядит. Ткань облегает там, где нужно, и колышется вокруг ног, будто она какая-то сказочная принцесса до Раскола. В гаснущем свете её серебристые волосы выглядят еще более неземными.

— Удачи в поисках свежего воздуха так далеко на западе от Сурхиира, — ворчу я, отворачиваясь обратно к пустоши. — Индекс радиации сегодня в желтой зоне. Лучше, чем в красной, полагаю.

Она встает рядом со мной, вглядываясь в тот же унылый пейзаж, на который я пялюсь последний час. Платье колышется на ветру, совсем не вписываясь в мертвый мир вокруг нас. Будто островок весны посреди ядерной зимы.

— Воздух был бы свежее, если бы ты не курил эту дрянь, — фыркает она, морща нос от моей сигары.

Я не могу сдержать ухмылку. Большинство людей слишком боятся меня, чтобы так разговаривать. Она либо безумно храбрая, либо ищет смерти. Может, и то, и другое, учитывая компанию, в которой она оказалась.

— Ты мне что, мать? — Я делаю еще одну нарочитую затяжку, выдыхая дым в её сторону просто из вредности. А затем, неожиданно для самого себя, протягиваю ей сигару. — Пыхнуть хочешь?

Она косится на неё с подозрением, но я вижу, как на её лице мелькает любопытство. При всем своем благородном воспитании девчонка — та еще нарушительница правил. Наверное, поэтому она и оказалась здесь, в пустошах, вместо того чтобы попивать чай в каком-нибудь райнмихском поместье.

После секундного колебания она выхватывает её из моих пальцев, держа неуклюже, будто не совсем понимает, что с ней делать. Она изучает тлеющий уголек, вертя сигару в изящных руках.

— Я как-то стащила одну из отцовских сигар прямо из пепельницы, — признается она, и голос её звучит отстраненно. — Он поймал меня прежде, чем я успела хоть раз затянуться. Запер в шкафу на целый день.

То, как обыденно она это говорит — будто это пустяк, будто каждого ребенка запирают в шкафах — заставляет что-то внутри меня болезненно сжаться. Полагаю, многих запирают, но омег? Я всегда думал, что с ними обращаются по-особенному, даже в таком фашистском гадюшнике, как Райнмих.

— Звучит так, будто он спелся бы с моим стариком, — бурчу я, взбалтывая водку в стакане. — К черту его.

Её фиалковые глаза вскидываются на меня, в них вспыхивает удивление от такой грубой честности. Я не собирался говорить это вслух, но слово не воробей. Оно повисло между нами.

Она снова смотрит на сигару, в её чертах застывает решимость. Затем она подносит её к губам и затягивается — явно просто для того, чтобы сказать «пошел ты» дорогому папочке.

Как по заказу, она начинает кашлять, лицо искажается, пока она пытается не выплюнуть легкие.

— На вкус еще хуже, чем на запах, — выдыхает она, возвращая сигару мне со слезящимися глазами.

Я посмеиваюсь, достаю из холодильника у стула бутылку воды и протягиваю ей.

— Тут нужна практика.

Она смотрит на воду, но вместо неё тянется к моему стакану с водкой. Прежде чем я успеваю её остановить, она опрокидывает его и выпивает всё до дна, даже не поморщившись. Стакан возвращается в мою руку пустым, и я ловлю себя на странном чувстве восхищения.

— Неплохая выдержка для омеги, — замечаю я, отставляя стакан.

— Я вриссианка, — отрезает она, будто это всё объясняет. — А после случая с сигарой я научилась мастерски делать всё втихаря.

Я хмыкаю, оценив откровенность.

Большинство людей не заговаривают со мной, если им что-то не нужно или если они не напуганы до смерти. Иногда и то, и другое. Она же пробыла здесь достаточно долго, чтобы понять, что не попадает ни в одну из этих категорий.

— Присаживайся, — предлагаю я, указывая на пустой стул рядом. — Где твой конвой? Взял выходной, чтобы смазать шарниры?

Она садится на стул, расправляя под собой платье. Странно чопорный жест для той, кто только что хлопнула мою водку как воду.

— Я велела Рыцарю остаться внутри, — отвечает она. — Мне просто нужно было время подумать.

— Научила его команде «место», как мило. — я стряхиваю пепел с сигары. — Может, следующим приучишь к лотку Николая.

Она закатывает глаза, но я замечаю тень улыбки на её полных розовых губах.

Её взгляд переходит на мою повязку, в нем читается явное любопытство.

— Кстати, о Николае — это совпадение, что у вас обоих не хватает одного и того же глаза?

Этот вопрос бьёт под дых, но я сохраняю бесстрастное выражение лица. Кто бы сомневался — она метит прямо в яремную вену. Тонкая, как кувалда, эта девчонка.

— Ты умная девочка, Козима, — говорю я, и мой голос звучит грубее, чем я планировал. — Слишком умная, чтобы верить в совпадения.

Она не вздрагивает, лишь встречает мой взгляд этими своими пугающими фиалковыми глазами.

— Почему вы ненавидите друг друга? Это из-за Ворона?

— А из-за чего еще? — я наливаю в стакан еще на два пальца водки, на этот раз не предлагая ей. Ворон будет ворчать, если я пришлю её обратно подшофе. Алкоголь обжигает горло, но это привычная боль, почти утешительная.

Она на мгновение умолкает, переваривая это. Я практически вижу, как она подшивает информацию в папочку, собирая по кусочкам эту грязную маленькую драму, которая разыгрывается годами. Удачи, блядь. Я сам в этом дерьме по колено, и до сих пор половины не знаю.

— Твои сорок восемь часов подходят к концу, — говорю я, меняя тему. — Всё еще рвешься отсюда, если Ворон не раздобудет инфу вовремя?

Бог свидетель, он пашет как проклятый.

Слышал, как он полночи носился туда-сюда, рявкая приказы своим мелким прихвостням, которых он разослал по всем Внешним Пределам. Если он не сможет найти этого ублюдка, значит, тот сам не хочет, чтобы его нашли. Вопрос в том, что это за никчемный альфа, который бросает омегу, на которую ему якобы не насрать?

Может, это просто случай девичьей наивности — избалованная богачка вообразила, что влюблена в парня, которому на неё плевать, — но я сомневаюсь. Она не из таких.

Её пальцы теребят подол платья — нервный жест, который она, скорее всего, даже не замечает.

— Это зависит от обстоятельств. А ты всё еще рвешься, чтобы мы поскорее убрались?

Я усмехаюсь, откидываясь в кресле.

— Мне-то что, так или иначе — плевать.

Это ложь, и мы оба это знаем. Я должен хотеть, чтобы она исчезла. Чтобы моя жизнь вернулась в норму. Чтобы Ворон перестал падать в яму, которая снова сожрет его целиком, как это уже было с Николаем. Но я ничего этого не говорю.

— К тому же, — добавляю я, — с омегой в туннелях я сэкономлю на благовониях. Хорошо для бизнеса.

Она издает насмешливый звук, но её поза немного расслабляется.

— На твоем месте, впрочем, — продолжаю я, тщательно подбирая слова, — я бы не спешил туда соваться. — я указываю сигарой в сторону пустошей. — И если этот Твой-Как-Там-Его стоит хоть ломаного гроша как альфа и как мужчина, он бы хотел, чтобы ты сидела на месте, пока он тебя не найдет.

Она выпрямляет спину, глаза вспыхивают.

— Стоит. Ты понятия не имеешь, на что он шел, чтобы защитить меня, так что не неси херню о том, чего не понимаешь. И его зовут Азраэль.

— Я так и сказал. — я жму плечами, делая очередную затяжку.

На мгновение кажется, что она начнет спорить, но вместо этого она просто качает главой и встает, снова разглаживая платье.

— Спасибо за выпивку, — говорит она с этим своим мягким акцентом, за которым скрывается острое лезвие. Будто нож, покрытый филигранью.

Когда она разворачивается, чтобы уйти, что-то дергает меня. Может, это водка. А может, я просто становлюсь мягкотелым.

— Погоди, — слышу я собственный голос. Она замирает, настороженно оглядываясь. — Я хочу попросить тебя об одолжении.

Её поза мгновенно меняется. Плечи напряжены, подбородок вздернут, взгляд ожесточается. Это взгляд человека, который уже слышал эту фразу от слишком многих альф и привык ждать худшего. Мне тошно от того, что я так легко это узнаю. И в основном мне тошно от того, что она права — большинство из нас козлы. Я в том числе.

— О каком одолжении? — спрашивает она, и настороженность слышна в каждом слоге.

Я откладываю сигару; внезапно мне нужно, чтобы обе руки были пустыми. Уязвимость. Не то чувство, к которому я привык.

— Я знаю, ты ненавидишь альф, — говорю я, и слова выходят грубее, чем хотелось бы. — И я уверен, мы дали тебе для этого чертовски веские причины. Но Ворон… он другой.

Она продолжает на меня смотреть.

Я отвожу взгляд, не в силах вынести её взора, и продолжаю:

— Ты могла бы уничтожить его, если бы захотела, и он бы, наверное, еще и поблагодарил тебя за такую привилегию. Но я прошу тебя не делать этого. — в горле перехватывает, слова кажутся чужими на языке, когда я добавляю: — Пожалуйста.

Я не помню, когда в последний раз говорил кому-то «пожалуйста». Это слово висит между нами — неловкое и обнаженное, как оголенный нерв.

Козима отвечает не сразу.

Когда я наконец поднимаю глаза, выражение её лица нечитаемо. Она изучает меня, видя слишком много. Спустя вечность, которая кажется бесконечной, она направляется к люку, ведущему обратно на черный рынок.

Положив руку на металлическую дверь, она замирает.

— Ты прав, — шепчет она, не оборачиваясь. — Я действительно ненавижу альф. В основном потому, что ваши головы засунуты так глубоко в ваши задницы, что вы не видите того, что прямо перед носом.

Горький смех вырывается у меня.

С такой оценкой не поспоришь.

— И насчет того, что было раньше, ты тоже прав, — добавляет она тише. — Здесь опасно. Ни в чем нельзя быть уверенным. — она бросает взгляд через плечо, встречаясь со мной глазами. — Тебе стоит сказать Ворону о своих чувствах, пока у тебя еще есть шанс.

Блядь.

Снова прямо в яремную.

И самое хреновое — это бьет слишком сильно, чтобы просто отмахнуться, как от бреда.

Вместо ответа я что-то неопределенно бурчу, не в силах выдавить ни слова. Она исчезает в люке, и тяжелая металлическая дверь захлопывается за ней с финальным лязгом.

Долгое время после её ухода я сижу и смотрю на пустоши, думая обо всем, что так и не сказал. Обо всех шансах, которые упустил. Обо всем том, как я проебал то хорошее, что могло быть в моей жизни.

Сигара догорает в моих пальцах, забытая. Водка стоит в стакане — теплая и бесполезная.

Сказать ему о своих чувствах. Да что это вообще значит? Что я вообще чувствую? Что я должен сказать? «Ты — огромная белобрысая заноза в моей заднице, и у меня язва и пара десятков седых волос от вечного беспокойства, как бы твоя тупая башка не нашла себе смерть?»

Пока что я просто сижу в угасающем свете, наблюдая, как тьма наползает на пустыню, словно чернила, разлитые по небу, и гадаю, сколько времени нам всем на самом деле осталось.

Я ставил на то, что не доживу до тридцати, так что всё, что было после — по большому счету лишь одна длинная, непрерывная череда серых дней, где один сливается с другим.

За исключением горстки золотых. Вот они — единственные, которые действительно имеют значение.

Может, я мог бы сказать ему это.