Безумная Омега

Глава 1

КОЗИМА

Мир медленно обретает резкость, словно радио, настраивающееся между станциями. Помехи. Проблески ясности. Снова помехи.

Я моргаю, пытаясь сориентироваться. Голова будто набита ватой, мысли вялые и бессвязные.

Накачали ли меня эти ублюдки?

Нет… этот туман мне знаком. Особый коктейль из фуги и бреда, который мой собственный мозг стряпал уже кучу раз. Я и забыла, насколько это хуже без таблеток.

Сколько времени прошло?

Дни? Недели?

Я пытаюсь направить мысли сквозь вспышки ясности в этом шуме. Бункер. Стая мудаков, допрашивающих меня об Азраэле, даже если они называли его именем, которое я никогда не слышала. Краткие проблески сознания на заднем сиденье машины с глухой тонировкой, бодро скачущей по бездорожью.

И сквозь всё это — та же тьма, тот же кошмар, что тянул меня на дно.

Светящиеся голубые глаза.

Ухмыляющаяся пасть, полная острых зубов.

Чудовищное лицо прямиком из ада.

Трудно привести всё это в порядок, не говоря уже о том, чтобы выстроить какую-то логическую цепочку событий, и от этих попыток голова раскалывается. Поэтому я решаю сосредоточиться на насущных проблемах, которые действительно важны прямо сейчас.

Монстр идет за мной, но в этом нет ничего нового. Он охотится на меня всю мою гребаную жизнь.

Сейчас важно придумать, как сбежать. Остальные дела могут подождать.

Сначала нужно проснуться.

Маленькая подземная комната материализуется вокруг, когда зрение проясняется. Голые бетонные стены. Одинокая мерцающая лампочка, свисающая на оголенных проводах. Хлипкая койка подо мной скрипит, когда я тщетно пытаюсь пошевелиться; каждый прут металлического каркаса давит в спину сквозь тонкий матрас. Подушка, если это вообще можно так назвать, тоже воняет.

По крайней мере, у меня есть личное металлическое ведро вместо туалета, и мне не нужно ни с кем делиться. Хотя вокруг него нет ни стены, ни даже шторки.

Просто туалет. Зашибись.

Это не то место, куда меня привезли Призраки. Здесь всё намного… безвкуснее. И это о чем-то да говорит. Это похоже на сцену из тех криминальных романов, которые Монти вечно притворяется, что читает, когда приходят гости.

Даже простыни подо мной истерты до дыр. Возможно ли, чтобы плотность ткани была отрицательным числом? Колючая желтая ткань даже недостаточно плотная, чтобы скрыть пятно крови на матрасе внизу.

Боги, надеюсь, это пятно крови.

Я пытаюсь отодвинуться, но конечности всё еще тяжелые и пока не совсем вспомнили, кому принадлежат. Лучше просто переждать. Горький смешок срывается с губ, пугая меня своей резкостью.

— Снова продана, — бормочу я, прекрасно улавливая иронию.

История повторяется, как обычно. Мою мать купили и отправили отцу, как призовую племенную суку. А теперь я: передана от отца к Монти, а теперь — тому ублюдку, которому меня продали Призраки.

Из рук в руки.

Обычное дело для жизни омеги. В тот момент, когда эта опознавательная метка сущности появилась на моем правом бедре — необычное место для её появления, но всё равно это явно была метка омеги, — моя судьба была предрешена так же, как и судьба моей матери.

Мне должно быть не всё равно. Я должна быть в ужасе.

Вместо этого на меня навалилось странное оцепенение, притупляющее всё до далекой ноющей боли, и дело не только в моем физическом теле. Дело не в том, что я думаю, будто тот, кто меня купил, не может быть хуже Монти. Я не настолько наивна.

Всегда может быть хуже.

Всегда.

Но без Азраэля…

Грудь болезненно сжимается при мысли о нем.

Мой альфа. Мой защитник.

Нет… не мой. Он даже не сказал мне, что у него есть брат. Брат, который принадлежит к Призракам — самой печально известной стае альф-спецназовцев в Райнмихе. Другого объяснения их сходству нет, разве что тот, кого я встретила пару дней назад, не такой накаченный.

Четыре года, а я, похоже, до сих пор толком его не знаю. Нет, совсем не мой.

Но девушке ведь можно помечтать?

Вероятность того, что я больше никогда его не увижу — что эта тесная, сырая комната лишь первая остановка в путешествии, уводящем меня всё дальше и дальше от него, — грозит разрушить то хрупкое самообладание, за которое я цепляюсь.

Я закрываю глаза, впиваясь заостренными ногтями в ладони, пока не чувствую, как на поверхности выступает кровь. Это всё, до чего я могу дотянуться. Я медленно, ровно выдыхаю, пока туман рассеивается, и мир сужается до этих пяти маленьких точек боли.

— Слезы ничего не изменят, милита.

Голос мамы эхом отдается от сырых каменных стен так отчетливо, словно она здесь; её вриссийский акцент звучит мягко и успокаивающе.

Отец не разрешал ей говорить на родном языке дома, но она позаботилась о том, чтобы я всё равно его выучила. Каждый синяк и отметина на её гладкой коже были доказательством её настойчивого желания, чтобы дочь сохранила связь с миром, из которого её вырвали, когда ей едва исполнилось шестнадцать.

Везде, кроме её прекрасного лица.

Никогда по лицу.

Мы так похожи. Я унаследовала её длинные серебристые волосы, волнами спадающие по спине. Её фиалковые глаза, полные губы, лицо в форме сердца. Иногда, если достаточно долго смотреть в зеркало и расфокусировать взгляд, я могу притвориться, что это она смотрит на меня. А иногда, если смотреть на неё слишком долго, появляется другое лицо.

Лицо монстра.

Наверное, это справедливо — быть преследуемой и дьяволом, и ангелом.

Раньше я просыпалась с криком, в ужасе от этих железных когтей, сжимающих моё мягкое тело, от его челюстей, полных сверкающих острых как бритва зубов, разверзающихся, чтобы пожрать меня, от длинного, змеящегося языка.

А сейчас? Если я не смогу сбежать, если больше никогда не увижу Азраэля… по крайней мере, я знаю, что конец близок. Без защиты Азраэля монстр, который постоянно снится мне в кошмарах, в конце концов найдет меня. Он где-то там, даже сейчас, охотится на меня. Я чувствую его приближение костями.

Если повезет, в процессе он прикончит и моих новых тюремщиков.

Скрип далекой двери вырывает меня из мрачных мыслей. Стук тяжелых сапог эхом разносится по длинному коридору, становясь громче с каждой секундой. Мои мышцы непроизвольно напрягаются: инстинкт «бей или беги» срабатывает, несмотря на вялую реакцию тела.

В маленьком окошке двери камеры появляется лицо. В шрамах. Альфа. Женщина. Но пол не имеет значения. Все альфы одинаковы.

Все, кроме того единственного, которого я, возможно, больше никогда не увижу.

Замок щелкает, и дверь распахивается. Мне удается отползти назад на койке: конечности наконец слушаются достаточно, чтобы создать хоть какую-то дистанцию между нами. Этого совершенно недостаточно.

Альфа входит размашистым шагом, держа в руках металлический поднос. На ней потрепанный черный кожаный плащ, полами касающийся ботинок со стальными носами; кожа местами выцвела, словно кто-то годами пытался вывести с неё пятна отбеливателем. И преуспел, но какой ценой?

— Так-так-так, — тянет альфа. — Если это не спящая красавица, которая выглядит такой бодрой и свеженькой.

Я сверлю её взглядом, желая прожечь дыры в её лице. И, судя по рваным шрамам, тянущимся от уголков ухмыляющихся губ до самых ушей, кто-то другой уже предпринял весьма достойную попытку это сделать. От запаха помоев на подносе мой пустой желудок скручивает еще сильнее, чем от её ужасного запаха альфы.

Жженое моторное масло.

Как вообще человек может иметь такой запах?

Но даже когда это обычная дымная сосна, влажные мечты и сандаловая херня, которой пахнет половина из них, отвращение возникает мгновенно. Это почти аллергическая реакция моего тела на запах любого альфы.

Ну, не любого.

— В чем дело? Всё еще не в настроении поболтать? — спрашивает она, и её скрипучий голос действует мне на нервы.

— Ты кто такая, блять? — выплевываю я.

Ее губы кривятся в ухмылке, от которой она становится похожа на гиену, растягивая шрамы в уголках рта.

— А я слышала, что дочь великого Артура Мейбрехта — чопорная и правильная маленькая домохозяйка.

Я фыркаю, вскидывая бровь.

— Так и есть, когда я в компании цивилизованных людей. А не криминального отребья.

К моему замешательству, она издает громкий, раскатистый смех.

— Ты правда не помнишь свою старую приятельницу Лекс, а?

Старую приятельницу?

Я обыскиваю свои затуманенные воспоминания, но ничего не нахожу. Как, черт возьми, я здесь оказалась?

Лекс цокает языком, ставя поднос на шаткий столик у двери.

— Похоже, я проиграла спор. Была уверена, что номер с «безжизненной куклой» — это притворство. — Она пожимает плечами. — Но Джейми был прав. Три дня — это в любом случае слишком долго, чтобы так притворяться.

— Три дня? — шепчу я скорее себе, чем ей. Неужели прошло так много времени? Если, конечно, она говорит правду.

— Плюс-минус, — говорит Лекс, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. — Ты то приходила в себя, то отключалась. Ну… в основном была в отключке. Заставила нас немного понервничать.

Я издаю презрительный смешок.

— Уверена, ты и твоя веселая шайка торговцев омегами просто места себе не находили от беспокойства.

— Эй, полегче, — говорит Лекс, поднимая руки в притворном жесте капитуляции. Её ладони покрыты сильными шрамами, словно она хваталась за горячий утюг. Судя по запаху жженого масла, может, так оно и было. — Живой товар — это едва ли не единственное, чем Николай не торгует.

— И кто такой, черт возьми, этот Николай? — требую я, стараясь сохранять голос ровным. — Это ему меня продали те ублюдки?

Лицо Лекс искажается в озадаченной гримасе, но хмурое выражение разглаживается так же быстро, как и появилось. Низкий смешок рокочет в её горле.

— О, ты узнаешь завтра вечером. К тому времени он должен быть дома.

Я кривлю губы. Эта альфа раздражает меня сильнее, чем большинство других, а это о чем-то да говорит.

— А пока, — продолжает Лекс, указывая на поднос, — тебе лучше поесть. Не хотелось бы, чтобы твой папочка подумал, что мы морили тебя голодом.

Странный огонек надежды вспыхивает в груди. Они что… возвращают меня? Нет. Не может всё быть так просто. Никогда не бывает.

Глаза Лекс скользят по моему телу, задерживаясь на изгибах.

— Не хотелось бы видеть, как такие формы пропадают зря, — добавляет она.

Искру надежды сменяет знакомый прилив гнева. Я заставляю себя встать, игнорируя то, как качается комната. Ноги словно налиты свинцом, но мне удается доковылять до подноса.

Без колебаний я хватаю его и вываливаю содержимое прямо на ботинки Лекс. Немного попадает и на плащ. Отлично. Пусть испортит его еще большим количеством отбеливателя.

На мгновение она просто замирает. Я готовлюсь к удару, который, я уверена, сейчас последует, но вместо этого тесное пространство снова заполняет этот противный смех. Она отшвыривает поднос ногой, и тот с грохотом летит через пол.

— Осторожнее, — предупреждает Лекс, поворачиваясь к выходу. — Продолжай показывать коготки, и Николай, чего доброго, решит оставить тебя себе.

Дверь камеры захлопывается за ней, оставляя меня наедине с этим зловещим заявлением, эхом звучащим в ушах.

У кого я, блять, теперь в руках?

Свет гаснет, погружая меня во тьму. Лекс наверняка выключила его назло. Будто это должно меня напугать.

По крайней мере, мне больше не нужно смотреть на туалет.

Я сползаю по стене вниз, пока не оказываюсь сидящей на холодном бетонном полу. Желудок урчит, напоминая, что я только что потратила впустую, возможно, свою единственную еду на неизвестно какой срок. Я уж точно не собираюсь есть с пола.

Но удовлетворение от шока на лице альфы всегда того стоит.

Я закрываю глаза, хотя в кромешной тьме камеры разницы почти нет. Я привыкла к темноте. Если и есть что-то, что заставляет меня чувствовать извращенное родство с монстром, преследующим меня в снах, так это оно. Мы оба — создания, пришедшие из тьмы.

На краткий миг с Азраэлем я увидела солнце. Но в глубине души я всегда знала, что в конце концов вернусь во тьму.

И когда это случится, монстр будет ждать.