Безумная Омега

Глава 49

НИКОЛАЙ

Я то прихожу в сознание, то проваливаюсь в забытье, зажатый между испепеляющим жаром и ознобом до самых костей. Спина горит так, будто кто-то всё еще ковыряется там внутри ржавой ложкой.

Блядь, ненавижу инфекции. Лучше получить пулю навылет через плечо, чем это дерьмо.

Вокруг меня доносятся голоса: иногда четкие, как звон колокола, иногда искаженные и далекие, будто я под водой. Голос Ворона — самая постоянная величина. Всегда рядом, всегда говорит. С Гео, с Козимой, с людьми по рации, чьи ответы я не могу до конца разобрать.

— …мне нужно, чтобы вы проверили каждый аванпост между здесь и сурхиирской границей…

Его голос резкий. Властный. Не то кокетливое мурлыканье, которым он добивается своего, а тот голос, которому я его научил. Тот, который заставляет людей слушаться.

— Мне плевать, если его не видели три месяца. Найдите его. Имя — Азраэль…

Всегда, блядь, Азраэль. Это имя прошивает меня чем-то уродливым даже в полубессознательном состоянии. Моя пара ищет другого альфу. Альфу, который настолько никчемен, что позволил ей ускользнуть. А я валяюсь здесь, почти такой же бесполезный, пока Ворон ей помогает. Потому что, видимо, прихоти альф — не единственное, перед чем он бессилен.

Прохладные пальцы касаются моего лба. Слишком изящные для Ворона. Козима.

— Лихорадка усиливается, — говорит она.

— Я знаю. Доктор сказал дать антибиотикам время подействовать.

— А если не подействуют?

Я слышу тревогу в её голосе и хочу рассмеяться. С каких это пор ледяной принцессе не насрать, сдохну я или нет? Но её пальцы задерживаются на моем лбу, нежные, как шепот, прежде чем исчезнуть.

Тьма снова затягивает меня. Я тону, захлебываясь в жаре и воспоминаниях. И вот я снова на базе. В то время, когда мой мир еще имел смысл, и я полностью его контролировал. Всё, кроме одного.

— ВОРОН!

Мой голос разносится эхом от металлических стен ангара; я вваливаюсь в дверь, раздражение так и зудит под кожей. Это уже третий раз за месяц, когда он забивает на дело, которое должен был координировать. У меня семь ящиков оружия на северном периметре, а людей не хватает, потому что половина группы на других заданиях.

Лекс вываливается из бокового коридора, на ходу застегивая рубашку; волосы торчат во все стороны, будто она только что скатилась с кровати. От неё несет дешевым виски и еще более дешевой бетой-женщиной. Замечательно. Всегда полезно знать, как расставлены приоритеты у моих людей.

— Что случилось, босс? — спрашивает она, прочищая горло.

— Где, блядь, Ворон?

Лекс неловко переминается с ноги на ногу.

— Не видела его сегодня.

— Он должен был помочь с грузом из Белваста. Теперь у меня нехватка рук, а заказчик начинает беситься из-за задержки.

— Хочешь, я соберу кого-нибудь? Майки и Риз должны вернуться с патруля.

Я отмахиваюсь.

— Найди их. И когда увидишь эту белобрысую занозу в моей заднице, передай, что я жду его. Сейчас же.

Лекс кивает и быстро смывается, явно радуясь возможности сбежать от моего настроения. Я прочесываю базу, проверяя все привычные места обитания Ворона. В столовой нет. В тренировочной зоне нет. Не флиртует с новобранцами, делая вид, будто я этого не замечаю.

В последнее время он стал другим. Более дерганым. Исчезает в странное время. Забивает на обязанности. Это на него не похоже — во всяком случае с тех пор, как он перестал быть наполовину парализованным от ужаса и научился существовать вне того борделя-гадюшника.

К тому моменту, как я дохожу до его жилого отсека, я уже на взводе. Если он сейчас пристроился к какому-нибудь охраннику в каптерке, я буду в ярости по нескольким причинам.

Но нет, они все знают, чем это чревато. Я предельно ясно дал понять в тот день, когда Ворон к нам примкнул: если кто-то из них хотя бы пальцем его тронет — я убью. Сделал весьма наглядный и кровавый пример из одного охранника, который попытался, просто чтобы сообщение дошло до адресата.

Это не ревность. Это защита. Ворон пришел ко мне сломленным — надрессированным подчиняться любой альфа-команде, приученным предлагать свое тело так, будто это ничего не значит, неспособным отличить желание от принуждения. Даже годы спустя я не доверяю ему в вопросах самозащиты. С его-то… особенностями.

Я барабаню в его дверь.

— Ворон! Открывай!

Тишина.

Я бью сильнее, так что рама дребезжит.

— Я знаю, что ты там! Открывай гребаную дверь, или я её вынесу!

Снова ничего. Тревога начинает перекрывать гнев. Ворон никогда не молчит. Даже когда он в ярости на меня, у него всегда наготове какая-нибудь дерзость. Эта тишина — плохой знак.

К черту.

Я влетаю плечом в дверь, вышибая замок с громким треском. Дверь распахивается, и я вваливаюсь в комнату… И замираю.

Запах бьет первым. Густой и сладкий, как мед, нагретый на солнце, но с мягким подтоном, который безошибочно принадлежит Ворону, но… по-другому. Неправильно. Или, может, слишком правильно в тех смыслах, в которых не должно быть.

Он свернулся калачиком на кровати, которая теперь обрамлена тяжелыми темными полотнами ткани, свисающими с потолка — своего рода защитный шатер вокруг матраса. Его ноги запутались в одеялах, золотистые волосы прилипли к лбу от пота. Одно из этих одеял — мое, но я слишком сосредоточен на его состоянии, чтобы осознать это как следует. Его грудь вздымается от частого дыхания, и даже от двери я вижу, как дрожат его руки.

— Блядь, — бормочу я. — Снова?

Голубые глаза вскидываются на меня — лихорадочно блестящие и полные ярости.

— Убирайся. К черту. — его голос — рваное шипение.

Я должен. Знаю, что должен. Но не могу заставить себя сдвинуться с места. Не могу отвести взгляд от румянца, сбегающего по его шее под наполовину расстегнутую рубашку.

— Какая муха тебя укусила? — спрашиваю я, пытаясь говорить нормально, но терплю сокрушительный провал: мой голос звучит хрипло.

Смех Ворона горький, на грани всхлипа. — Это твоя гребаная вина.

— С какого перепугу это моя вина? — огрызаюсь я, чувствуя, как в груди закипает защитный жар.

— Ты не прикасаешься ко мне, — рычит он в ответ, с трудом пытаясь сесть. — И ты чертовски хорошо позаботился о том, чтобы никто другой тоже этого не делал.

Я ворчу, раздражение смешивается с нежеланным приливом облегчения. По крайней мере, люди подчиняются моим приказам. Но глядя на него сейчас — промокшего от пота, несчастного, явно страдающего — я не могу заставить себя радоваться этому.

Я медлю, затем делаю осторожный шаг к кровати. Затем еще один.

— Не надо, — предупреждает он, но в его голосе слышится надлом, противоречащий команде. Тон опасно близок к скулежу. Звук, который он вообще не должен быть способен издавать.

Иногда я не уверен, результат ли это больного внушения той дохлой суки, или она просто использовала то, что уже было заложено. Не уверен, что хочу это знать. В любом случае, это странная магия, способная подчинять меня так, как не должна.

Каждый мой альфий инстинкт орет мне либо бежать, либо заявить права. Запах тянет за что-то первобытное, заставляя мое тело откликаться так, как мне не хочется разбирать слишком подробно.

Это далеко не первый раз, когда я нахожу его в таком состоянии. Впервые это случилось всего через пару месяцев после того, как я вытащил его из того борделя. Тогда я подумал, что он как-то добрался до заначки с наркотой. Только позже я понял, что происходит.

Тогда я чувствовал лишь замешательство. Беспокойство. Неуютно, конечно, но в его приторном запахе не было никакого притяжения. Он был слишком хрупким, слишком уязвимым. Всё, что я знал — я должен убедиться, что никто больше никогда не воспользуется им в таком состоянии, и мысль о том, чтобы самому это сделать, была последним, что могло прийти мне в голову по множеству причин.

Не последней из которых был тот факт, что я никогда не смотрел на другого мужчину так. Уж точно не на другого альфу. Не до тех пор, пока…

Я даже не знаю, когда это началось на самом деле. Когда эти его эпизоды стали чем-то большим, чем просто головной болью из-за того, что мне приходилось вдвое агрессивнее отгонять моих людей, которые начали вокруг него вынюхивать. Альфа он или нет, но он достаточно хорош собой, чтобы я замечал любопытство в глазах даже самых непоколебимых натуралов среди них.

Лекс — единственная, кому я могу доверить исполнение моих приказов, когда он в таком виде, но его приступы её пугают, и я не верю, что она будет следить за ним достаточно внимательно и не сбежит. Жаль, что у меня нет такой проблемы.

— У тебя уже было такое пару месяцев назад, — говорю я настороженно, держась на расстоянии. — Это случается всё чаще.

— Думаешь, я сам не знаю? — огрызается он, скалясь. Его зрачки расширены настолько, что голубой цвет остался лишь тонким кольцом вокруг черноты. Он выглядит диким. Отчаявшимся.

Я провожу рукой по волосам, пытаясь соображать, несмотря на то, что кожа кажется слишком тесной.

— Должно же быть что-то, что мы можем сделать.

— Не тогда, когда ты обламываешь меня на каждом шагу.

Мысль о том, что кто-то из моих людей прикоснется к нему — сделает то, что нужно, чтобы сбить эту лихорадку — заставляет что-то темное и собственническое скручиваться в моем животе. Но в одном он прав. Он страдает, и это на моей совести.

— Разве ты не можешь просто… пойти трахнуть омегу в борделе или типа того? — спрашиваю я, и слова неловко ложатся на язык.

Раздражение и стыд промелькнули на его лице.

— Я не плачу за секс. И это так не работает. Я пробовал. Это должен быть альфа.

— Понятно, — бормочу я, вздрагивая от горькой нотки в его голосе. Как бы неуютно ни было мне, ему еще хуже.

Я делаю еще один шаг ближе, стараясь игнорировать то, как мое тело откликается на его запах. Всё это кажется таким неправильным. Он мне как брат. Даже если бы я был готов признать, что значит для меня влечение к другому альфе — к другому мужчине — есть черты, которые просто нельзя переступать.

В моей жизни слишком мало людей, которые имеют значение. Я не могу так рисковать. Не могу рисковать им. Но глядя на него сейчас — дрожащего от нужды, с пылающей кожей и отчаянием в глазах — я задаюсь вопросом: защищаю я его или себя?

— Тебе лучше уйти, — говорит он, но голос его потерял былую остроту. Теперь в нем слышится что-то умоляющее, и я не могу понять, молит он меня уйти или остаться.

Я должен уйти. Знаю, что должен. Но вместо этого я осторожно сажусь на край кровати, сохраняя дистанцию между нами.

— Когда это началось в этот раз?

Он смеется, и звук этот почти маниакальный.

— Вчера вечером. Почему, по-твоему, я пропустил эту гребаную отгрузку?

Вина скручивает грудную клетку. Пока я злился, он был здесь, один, переживая очередной приступ.

— Почему ты мне не сказал?

— И что бы ты сделал? — спрашивает он, глаза сверкают. — Подержал бы за ручку? Погладил по головке? Сказал бы принять холодный душ?

— Ну… ты разве не…

— Да, я принимал холодный душ! — рявкает он, внезапно морщась и хватаясь за бок, будто от боли.

Блядь.

— Я мог бы…

Что? Что я мог сделать? Медицина тут бессильна. Его тело реагирует на травму, на годы внушения, которым его подвергали в том борделе. Они превратили его в это, и я не знаю, как это исправить.

— Не знаю. Хоть что-нибудь.

Глаза Ворона сужаются, становясь внезапно острыми, несмотря на застилающую их лихорадку.

— Есть кое-что, что ты мог бы сделать. Ты мог бы меня трахнуть.

Сердце колотится о ребра. На мгновение я чувствую искушение — чертовски сильное искушение — взять то, что он предлагает.

А потом я вспоминаю, как нашел его той ночью: полуголого, стоящего на коленях в ошейнике у ног того альфы. Вспоминаю пустой взгляд его глаз, то, как он механически подчинялся командам. Как он смотрел на меня, когда пришел в мою комнату той ночью, готовый к тому, что я буду использовать его так же, как всегда, использовали все остальные.

Я не могу.

— Этого не будет, — говорю я, и голос мой груб, как гравий.

Боль отвержения вспыхивает на его лице прежде, чем он маскирует её усмешкой.

— Я так и думал. Так что проваливай и дай мне страдать спокойно.

Он прав. Каждая секунда моего пребывания здесь делает ситуацию хуже для нас обоих. Но я не могу заставить себя уйти от него, когда он в таком состоянии. — Должен быть кто-то еще. Кто-то надежный.

— Кто, например? — выплевывает он. — Один из твоих громил? Тех, что смотрят на меня как на кусок мяса или бомбу с часовым механизмом? Тех, что терпят меня только потому, что боятся твоей расправы?

Каждое слово — как ушат льда. Неужели он так видит свое место здесь? Как «терпимый»? Как простое приложение ко мне?

— Это не…

— Так и есть, — перебивает он. — Думаешь, я не слышу, какое дерьмо они несут, когда тебя нет рядом? Как они меня называют?

Ярость вспыхивает во мне, горячая и яростная. Это приятная смена декораций по сравнению со всеми остальными эмоциями, с которыми я понятия не имею, что делать.

— Кто? — требую я, мой голос становится гортанным. — Я его—

— И что ты сделаешь? — горько вставляет он. — Вырежешь ему язык и прибьешь к стене в назидание остальным? Чтобы они ненавидели меня еще больше и всё равно думали то же самое?

Я собираюсь возразить, но именно такой способ наказания я бы и выбрал. Он знает меня. Лучше всех. Лучше, чем мне хотелось бы.

— Мне насрать, что думают эти животные, — бормочет он, отворачиваясь. — Дело не в этом. Но ты… Ты сделал так, что я полностью завишу от тебя. А потом удивляешься, почему я хочу тебя.

Я вздрагиваю.

— Всё совсем не так.

— Нет? — Его смех звучит горько. — А как тогда? Всё, что у меня есть, у меня есть благодаря тебе, Николай. Ты, блядь, весь мой мир, а я — лишь крошечный осколок твоего. Я тебе даже не напарник, я просто игрушка, которую ты достаешь с полки и ставишь обратно, когда тебе заблагорассудится. Думаешь, это не трахает мне мозг?

Это обвинение обдает меня холодом.

— Я пытался защитить тебя.

— От чего? От секса? У меня его было навалом. От выбора? Вот это было бы неплохо для разнообразия.

— Ты прекрасно понимаешь, что я не это имел в виду, — рычу я, и гнев наконец прорезает пелену вины. — Думаешь, я не вижу, как ты замираешь, когда другой альфа отдает приказ? Как ты готов на всё, на любой риск, стоит кому-то повысить голос в этом тоне? Думаешь, я не знаю, что это значит?

Его лицо пустеет — верный признак того, что я попал в самую цель.

— Пошел ты.

— Нет, Ворон. Я серьезно. Ты не контролируешь себя, когда ты в таком состоянии. Ты не способен на…

— На что? На согласие? — Он резко хохочет. — Посмотри на меня, Николай. Посмотри, кто я такой. Посмотри, во что они меня превратили. Когда ты уже примешь тот факт, что я никогда не буду нормальным? Что ты не сможешь меня починить?

— Я не пытаюсь тебя починить! — рявкаю я, и слова вырываются из горла, словно колючая проволока.

Ворон подрывается с кровати с внезапным приливом энергии, которой, как я думал, в нем не осталось. Его лицо искажается от чего-то, что опасно напоминает ненависть.

— Пытаешься! — кричит он, и звук рикошетит от металлических стен комнаты. — Ты думаешь то же самое дерьмо, что и остальные. То же дерьмо, что все думали обо мне всю мою жизнь. — Его голос срывается, и я вижу, как первые слезы начинают катиться по его раскрасневшимся щекам. — Что я просто сломанный альфа. Неудачник. Урод.

Последнее слово повисает между нами, сочась ядом и ненавистью к себе, которую он носит в себе как вторую кожу. Эти слезы… блядь, я не выношу его слез. Особенно когда в них виноват я.

Я вскакиваю прежде, чем успеваю сообразить, что делаю, хватаю его за руки, чтобы удержать. Чтобы прижать к себе. Чтобы не дать ему рассыпаться на куски.

— Это неправда, — рычу я, слегка встряхивая его. — Я так не думаю. Никогда так не думал.

Он реагирует мгновенно, как загнанный зверь, и толкает меня. Сильно. Достаточно сильно, чтобы я действительно отшатнулся на шаг, что застает нас обоих врасплох. Его лицо мгновенно меняется с ярости на ужас.

— Прост…

Я не даю ему закончить извинение. Не могу. Что-то внутри меня — то, с чем я боролся годами — наконец обрывается. Я бросаюсь вперед, одной рукой вцепляюсь в эти золотистые волосы, другой сжимаю его бедро и впиваюсь в его губы своими.

Ворон замирает в моих руках. На одно мучительное мгновение мне кажется, что я всё неверно понял. Что я был прав все эти годы, убеждая себя: если я хоть на дюйм ослаблю контроль рядом с ним, я стану тем самым, что окончательно его сломает.

Но вместо этого он тает.

Его тело обмякает, прижимаясь к моему, губы раскрываются со сломленным звуком — полувсхлипом, полустоном. Его руки обвивают мою шею, притягивая ближе, глубже. Поцелуй становится отчаянным, голодным; годы сдержанности сгорают, как бумага в лесном пожаре.

Я прижимаю его к стене, фиксируя своим телом, проклиная себя и одновременно прижимаясь еще теснее, впитывая его вкус.

— Я никогда… — я разрываю поцелуй лишь на миг, чтобы прохрипеть эти слова ему в губы. — Я никогда не видел в тебе ничего из этого. Никогда.

Глаза Ворона лихорадочно блестят, когда он всматривается в мое лицо. Его губы уже припухли от поцелуя, грудь тяжело вздымается.

— Тогда что? — спрашивает он, и его голос звучит тихо, уязвимо — так, как Ворон никогда не позволяет себе звучать. — Кто я для тебя?

Я всматриваюсь в него, в эту золотистую красоту, в которой я отказывал себе с того самого дня, как вытащил его из того ада. Я стискиваю зубы так, что челюсть ноет, и наконец признаю правду.

— Искушение.

Что-то вспыхивает в его глазах — шок, надежда, голод — и вот он снова целует меня, впиваясь пальцами в мои плечи до синяков. Последние крохи моего самообладания разлетаются в прах. Мои руки повсюду, срывают его одежду, его руки терзают мою — отчаянное желание почувствовать кожу к коже.

Мы спотыкаемся на пути к кровати, в путанице наполовину сброшенных вещей и неистовых касаний. Я валю его на матрас, нависая сверху, устраиваясь между его разведенных бедер так, как я мечтал тысячу раз, но никогда не позволял себе наяву.

Ворон выгибается навстречу, его ногти царапают мою спину сквозь рубашку — куда агрессивнее, чем я ожидал. Более требовательно. Это не та кукла с пустым взглядом, которой я так боялся. Это чистый Ворон. Волевой, яростный и до безумия жаждущий меня.

Я стягиваю с него остатки одежды, свои вещи летят следом. Его тело под моим — это откровение: литые мышцы и золотистая кожа. Я видел его раздетым и раньше — невозможно этого избежать, когда вы живете бок о бок в зоне боевых действий — но никогда так. Никогда — раскинувшимся подо мной, пылающим от желания, с напряженным телом.

Моя рука обхватывает его, большой палец скользит по обильной смазке на кончике, и он издает звук, который едва не кончает меня прямо на месте. Он толкается бедрами в мою ладонь, ища трения, давления, ища всего.

— Пожалуйста, — выдыхает он, и это слово прошивает меня насквозь. — Николай, пожалуйста, мне нужно…

Я снова затыкаю ему рот поцелуем, проглатывая его мольбы, пока работаю рукой в ровном, уверенном темпе. Смазки у него больше, чем я когда-либо видел у альф, почти как у омеги в течке — во всяком случае, в мужской версии — и я понимаю, что это часть того, что они с ним сделали. То, как его ломали. Но сейчас это помогает: я смазываю пальцы, прежде чем потянуться между его ног.

Первое нажатие пальца заставляет его дернуться, сорвавшийся крик вылетает из его губ. Я замираю, боясь, что сделал больно, но он хватает меня за запястье, притягивая руку ближе.

— Не останавливайся, — умоляет он, глядя дикими глазами. — Только, блядь, не вздумай сейчас остановиться.

И я не останавливаюсь. Осторожно растягиваю его, один палец сменяется вторым, следя за его лицом. Но там лишь наслаждение: голова откинута, губы приоткрыты, непрерывный поток тихих звуков вырывается из него при каждом толчке моих пальцев.

Я изгибаю их, ища, и когда нахожу то самое место, всё его тело натягивается, как струна. Гортанный крик вырывается из его горла; я чувствую его пульсацию, пока довожу его до разрядки, продолжая двигать пальцами, пока он не начинает дрожать, став сверхчувствительным, но всё еще каким-то образом моля о добавке.

— Нико, пожалуйста, — хнычет он, используя прозвище, которого я не слышал от него месяцами. — Ты нужен мне. Внутри. Пожалуйста.

Эти слова прорезают туман похоти ровно настолько, чтобы я вспомнил. Он не омега. Он не может принять узел. Я вообще не уверен, сможет ли он принять мой член без должной подготовки. Без…

— Блядь, — рычу я, оглядываясь в поисках чего-нибудь. — Нужна смазка.

Ворон издает разочарованный звук, пытаясь притянуть меня обратно.

— Плевать, просто…

— Я не собираюсь делать тебе больно, — отрезаю я; голос сел от усилий сохранить остатки контроля. Я тянусь к брошенному на пол пальто, обшаривая карманы. Слава богу, в одном из внутренних карманов завалялся презерватив, один из тех, что со смазкой.

— Чертово пальто, — бормочет Ворон, и я буквально слышу, как он закатывает глаза, хотя его руки продолжают настойчиво тянуть меня к себе.

— Заткнись, — рычу я, разрывая упаковку зубами и натягивая презерватив. Смазки маловато, но это лучше, чем ничего. Я переворачиваю его на четвереньки, игнорируя протестующий стон из-за задержки. — Так будет проще. Поверь мне.

Он затихает, запал борьбы гаснет, пока он принимает позу. Его волосы рассыпаются по темным простыням золотистым шелком, и я на миг замираю, просто глядя на него. По идее, сейчас мне стоило бы представлять омегу. Женщину-омегу. С этого ракурса, с этими волосами, это было бы несложно.

Но мне это не нужно. Я этого не хочу. Я хочу Ворона. Даже зная, что всё, что я с таким трудом выстраивал, рухнет в бездну после того, как я позволю себе обладать им.

Я пристраиваюсь, одна рука сжимает его бедро, другая направляет член. Первый толчок встречает сопротивление, его тело напрягается вопреки всем стараниям.

— Дыши, — шепчу я, наклоняясь, чтобы прижаться губами к его лопатке. — Просто дыши, птичка.

Старое прозвище соскальзывает с языка прежде, чем я успеваю его прикусить. Всё его тело содрогается, но он расслабляется ровно настолько, чтобы я мог продвинуться вперед — медленно, дюйм за мучительным дюймом, пока не вхожу в него полностью, до самого основания.

— Блядь, — стону я, утыкаясь лбом между его лопаток. — Ворон…

— Двигайся, — выдыхает он, толкаясь назад, навстречу мне. — Пожалуйста.

И я начинаю. Сначала медленно, осторожно, но его отчаянные мольбы быстро заставляют меня ускориться. Я вхожу в него всё жестче. Пальцы впиваются в его бедра до синяков, пока я трахаю его с нарастающим безрассудством. Его стоны сводят меня с ума; каждый звук отдается прямым разрядом в паху, делая меня еще тверже, еще безумнее.

Я и так уже отправлюсь в ад за это. За то, что взял единственную добрую, достойную, невинную вещь, которую когда-либо сделал, и извратил её во что-то иное. Что ж, тогда пойду до конца.

Я выпрямляюсь, обхватив обеими руками его бедра, выхожу почти полностью и вхожу обратно с такой силой, что рама кровати протестующе скрипит. Пальцы Ворона впиваются в простыни, костяшки побелели; с его губ срывается поток ругательств и мольбы, пока я держу беспощадный ритм.

Я смотрю, завороженный тем, как мой член исчезает в нем снова и снова, и от этого зрелища кровь закипает еще сильнее. Его ноги дрожат от усилия, и я провожу руками вниз, чувствуя трепет мышц, поражаясь силе, которая нужна, чтобы выносить это и не рухнуть.

Он отчаянно стонет, и этот звук вибрирует во всем его теле. Я чувствую это там, где мы соединены — пульсация наслаждения прошивает мой позвоночник молнией. Я провожу ногтями по его бокам, оставляя бледные красные полосы, и он выгибается еще сильнее, вжимаясь в каждый толчок с неистовой нуждой.

Я близок — слишком близок — но отказываюсь кончать, пока он не разрядится снова. Я снова припадаю к нему, упираясь одной рукой рядом с его головой, а другой тянусь вниз, чтобы обхватить его член. Он пульсирует в моей ладони, горячий и влажный, и я подстраиваю движения руки под всё более неритмичные толчки своих бедер.

Когда он кончает второй раз с хриплым криком моего имени, и его тело судорожно сжимается вокруг меня, я следую за ним за грань. Разрядка бьет как товарный поезд, обжигая каждый нерв. Я чувствую, как основание члена набухает — начало узла, которому некуда деться, но я всё равно толкаюсь глубже, инстинкт берет верх над разумом.

Ворон вскрикивает, его мышцы обхватывают вторжение, и на миг мне кажется, что это может сработать, что нас действительно замкнет друг на друге.

Но он для этого не приспособлен, во что бы тот бордель ни пытался его превратить. Угол не тот, физиология не та, и после мгновения сопротивления набухание спадает, оставляя нас обоих тяжело дышать.

Я осторожно выхожу, избавляюсь от презерватива и валюсь рядом с ним на пропитанные потом простыни. Мы долго молчим, слышно только наше рваное дыхание, которое постепенно приходит в норму.

Наконец Ворон шевелится, поворачиваясь ко мне лицом. Его глаза чисты, лихорадка окончательно отступила.

— Знаешь, что самое хреновое? — тихо спрашивает он. — Кажется, это действительно помогло.

Я что-то мычу в ответ, не доверяя своему голосу. Мой мозг уже работает на износ, подсчитывая все способы, которыми я только что безвозвратно всё проебал. Все черты, через которые мы больше никогда не сможем переступить обратно.

Потому что, вопреки его убеждению, он не просто «осколок» моего мира. Он занимает в нем гораздо больше места, чем я осознавал до этой секунды. До того момента, как почувствовал, как всё вокруг начинает рушиться.

— Эй. — Его ладонь на моей щеке заставляет меня вздрогнуть. — Прекрати.

— Что прекратить?

— Самобичевание. Я вижу это в твоих глазах. — Его большой палец очерчивает мою скулу — жест такой нежный, что в груди начинает болеть. — В этом нет твоей вины. Я хотел этого. Всегда хотел.

Я перехватываю его запястье, убирая его руку от своего лица. Не могу вынести этой нежности. Не сейчас. — Всё не так просто.

— Всё могло бы быть просто, — настаивает он, и его голубые глаза ищут мой взгляд. — Если бы ты только…

— Нет, — обрываю я его, и мой голос звучит жестче, чем я хотел. — Спи, Ворон. Просто… спи.

Я вижу, как в его штормовых глазах закипает спор, но то ли из-за изнеможения после болезни, то ли из-за туманного удовлетворения после того, что мы сделали, он не борется. В кои-то веки.

Вскоре его дыхание выравнивается в размеренном ритме сна. Он придвигается ближе, прижимаясь к моей груди, и у меня не хватает духу оттолкнуть его. По крайней мере, пока я не буду уверен, что он окончательно отключился.

Я сажусь, запуская руку в волосы. Реальность содеянного уже наваливается — тяжелая и неизбежная. Я совершил много ужасного в жизни. Убил больше людей, чем могу сосчитать. Предавал, воровал, разрушал.

Черт, я даже отрекся от собственной крови. Ушел из империи отца, решив построить свою, даже если это будет стоить мне жизни.

Но это… Это единственное, за что я знаю — я никогда не смогу себя простить.