Безумная Омега

Глава 40

АЗРАЭЛЬ

Безупречно белые стены сурхиирийского аванпоста вырастают прямо из камня, который тянется на мили вокруг меня; ветер хлещет по ногам полами моего темно-серого военного пальто.

Очевидно, что мне здесь не место. Больше нет.

Двое охранников в сурхиирийском белом приближаются, держа винтовки в положении свободной готовности. Их шаг замедляется, когда они подходят достаточно близко, чтобы отчетливо разглядеть мое лицо. Чтобы признать во мне одного из своих. Возможно, некоторые даже узнают, кто я такой. Кем я был.

— Стой, — командует один на сурхиирийском, хотя его голос дрожит. — Назови цель визита.

— Я здесь за омегой, которая находится под вашим надзором, — отвечаю я на том же языке; мой акцент безупречен, несмотря на годы отсутствия. Годы, когда я заглушал его и ломал под более грубую речь Райнмиха. — Та самая, которую доставил принц Хамса.

Они обмениваются нервными взглядами.

— Здесь нет никакой омеги, — осторожно произносит второй охранник.

От этих слов по коже пробегает ярость, но я сохраняю нейтральное выражение лица. Годы практики позволяют легко скрыть бешенство, нарастающее в груди. Богиня знает, Артур Мейбрехт предоставил мне достаточно возможностей для этого.

— Объяснитесь.

Очередной обмен взглядами на мое сухое требование. Еще больше нервного переминания с ноги на ногу. Эти люди знают, кто я. На что я способен. Что я совершил.

— Омега была здесь, — признает первый охранник. — Но её перевели в более безопасное место.

— Перевели. — Это слово на вкус как пепел на моем языке. Я усмехаюсь. — В место более безопасное, чем сурхиирийский военный объект?

— Это был прямой приказ, — продолжает он; пот выступает у него на лбу, несмотря на холодный ветер.

— Чей приказ? — требую я.

Его молчание красноречивее слов. Как и тот факт, что он не решается встретиться со мной взглядом. Моя рука тянется к пистолету прежде, чем я осознанно принимаю решение. Оба охранника напрягаются, но не вскидывают оружие. Они знают: не стоит.

— Ведите меня внутрь, — командую я. — Живо.

— Мы не можем позволить вам войти, — говорит первый охранник, его голос слегка подрагивает. — Вы это знаете.

— Почему? — спрашиваю я спокойно, хотя уже знаю ответ. Вижу его в том, как они смотрят на меня — с тем страхом и отвращением, которые приберегаются для изменников.

Губа второго охранника кривится.

— Потому что вы больше не состоите в сурхиирийской армии, — бормочет он.

— И? — подталкиваю я, делая шаг ближе. Первый охранник нервно дергается, но второй встречает мой взгляд с открытой враждебностью.

— Потому что вы предатель, — выплевывает он. Слово эхом отражается от безупречных стен.

— Что ты сказал? — Мой голос падает до опасно низкого шепота. — Я не совсем расслышал.

Первый охранник пытается вмешаться:

— Сэр, возможно, нам стоит…

Но второй обрывает его, расправляя плечи и глядя мне прямо в глаза.

— Я сказал, что вы предатель своего народа. Все знают историю о принце-изменнике, который продал собственную кровь. Свою страну.

Смех вырывается из моей груди, резкий и холодный. Оба охранника напрягаются при этом звуке. Хорошо. Им следует бояться.

— Верно, — говорю я, делая еще один шаг вперед. — Я предатель. Моя верность принадлежит чему-то гораздо более великому, чем страна или корона. И я, не колеблясь оборву жизнь любого глупца, который встанет между мной и тем, что мне причитается. Тем, что принц Хамса обещал мне. Слово регента — это залог, независимо от того, дано оно предателю или нет.

Их винтовки взлетают в унисон, но я уже в движении. Мой пистолет лает дважды прежде, чем они успевают нажать на спусковые крючки. Они валятся на землю, на белой униформе расцветает красное.

Из ворот высыпает больше охраны, привлеченной стрельбой. Их яркая форма делает их легкими мишенями. Каждый выстрел находит цель. Первая волна падает прежде, чем они успевают вскинуть оружие.

Вторая волна более осторожна, они укрываются за колоннами и баррикадами. Но я знаю это место. В конце концов, я помогал проектировать эти укрепления. Их тактика предсказуема, их движения просчитаны годами одних и тех же учений.

Я легко захожу им во фланг; мои сапоги бесшумно ступают по полированному камню. Первый охранник не замечает меня, пока мой нож не находит его горло. Его кровь веером брызжет на безупречную стену багровой дугой, отмечая мой путь.

Его напарник оборачивается на булькающий звук; его глаза расширяются в узнавании и ужасе, когда он видит меня.

— Вы…

Мое лезвие заставляет его замолкнуть на полуслове. К остальным телам, усеивающим двор, добавляются новые. На белой форме распускаются алые пятна, как пустынные розы после долгого дождя.

Я не удивлен предательству брата. В конце концов, я предал его первым. Кровь требует крови. Это один из самых священных догматов Богини. Но эта простая истина не даст ему ни отпущения, ни спасения.

В камерах задержания жутко тихо, когда я добираюсь до них. Мои шаги эхом отдаются от полированного пола; я перехожу от камеры к камере, распахивая двери с нарастающей яростью.

Пусто. Везде пусто.

Мой гнев растет с каждой дверью, пока я не начинаю практически срывать их с петель. Металл визжит в знак протеста, но я едва замечаю напряжение в мышцах. Боль — ничто по сравнению с пылающей жаждой крови, текущей по моим венам.

В одной из камер забился пьяница, в ужасе отползая от меня. Его рваная одежда выдает в нем чужака. Наверное, поймали, когда рыскал под стенами. Я едва удостаиваю его взглядом, продолжая поиски.

И тут я ловлю его.

Слабейший след её запаха.

Лунный свет.

Я чувствую себя как во сне, когда иду на этот запах к пустой камере, поднимая брошенное одеяло с узкой койки. Я уже глубоко вдыхаю, поднося его к лицу. Запах её наполняет мои легкие, заставляет сердце замирать в груди.

Она была здесь.

Но не недавно.

Уже давно.

Одеяло рвется в моих руках, когда новая вспышка ярости вспыхивает в груди.

Как они посмели перевезти её? Как они посмели забрать то, что принадлежит мне?

— Я найду тебя, — обещаю я; мой голос охрип от эмоций, которые я не позволял себе чувствовать годами. Слова эхом разносятся по пустым камерам — обет и угроза в одном флаконе.

Потому что я найду не только её.

Я найду и своего брата.

Чуму.

И он заплатит за это кровью.

Я позволяю обрывкам одеяла выпасть из моих рук.

Они оседают на пол, как снег, как пепел, который накрыл Столицу после того, как я сжег её до чертового основания.

Ради неё.