Бывшие одноклассники. Училка для миллиардера (СИ)

Глава 17

Юля.

Он всё ещё здесь.

Дождь не утихает, и Ян теперь кажется меня неотделимой частью этого мрачного пейзажа – тёмный силуэт, размытый завесой воды, превращается во что-то эфемерное, призрачное.

Шёлковая мокрая рубашка облепляет выраженные грудные мышцы и сильные плечи, волосы падают на лоб, скрывая взгляд. Скулы, поросшие щетиной, кажутся острее обычного.

Ну что за упрямый идиот…

Мне хочется закончить уже эту игру, но это значит, что эта нелепая демонстрация выдержки имеет смысл. Тогда он убедится наверняка – манипуляция работает.

Он ведь как ребёнок, устроивший истерику в супермаркете, чтобы получить желанную игрушку. И если я сейчас поведусь, то он запомнит эту стратегию для себя, как рабочую.

Тогда до тех пор, пока ему не надоест, я стану его развлечением.

Ведь он всегда так делает. Если мир не играет по его правилам, то Петров просто прогибает его под себя, наплевав на условности и нормы.

Мне оно надо?

Нет уж, спасибо, мне своих проблем хватает.

Мне плевать.

Совершенно плевать!

В конце концов, я не заставляла его целые сутки морозить зад. Не заставляла его сидеть под дождём и, боже упаси, ничегошеньки ему не обещала.

Снова смотрю через стекло на Яна – он сидит там, как несчастный пёс, всеми брошенный и несчастный.

Зажмурившись, веду внутренний спор с собой. Голос разума требует оставаться стойкой и холодной, голос сердца же отчаянно вопит, что так нельзя, и что мы должны, – нет! – мы просто обязаны вмешаться!

Ладно! Всё, ладно!

Как и стоило ожидать, побеждает в конечном итоге та часть меня, что отвечает за нерациональную любовь и сострадание к тем, кто этого мало заслуживает!

Хлопаю дверью машины.

Раскрывая над собой зонт, решительно шагаю к Яну. По пути здороваюсь с учениками, натягивая на лицо привычную дежурную улыбку, но внутри всё кипит и переворачивается от негодования и праведного гнева.

Подумать только: сутки просидеть под таким страшным дождём!

И ладно бы летом дело было, но ведь нет же – Петров выбрал самую неподходящую для демонстрации своего скверного характера погоду.

Подхожу ближе.

Ян втыкается взглядом с острые носы моих туфель, медленно поднимает голову. Губы его чуть искривляются в улыбке, а ослабевшее от долгого сидения без движения тело предпринимает неловкую попытку встать.

– Юля… – Ян чуть покачивается на нетвёрдых ногах. Голос хриплый, севший. – Нам нужно поговорить.

Я злюсь.

Очевидно ведь, что мы оба сейчас не в том состоянии, чтобы вести светские беседы. Однако, глядя на пробегающих мимо учеников, я нацепляю на лицо маску непробиваемого спокойствия.

– Что за цирк ты здесь устроил, Петров?! – Шиплю, сжимая пальцами рукоятку зонта.

Сжимаю сильно-сильно, с огромным трудом удерживая себя от желания шваркнуть как следует этим самым зонтом по бестолковой башке Петрова!

– Я ведь тебе обещал, что не сдвинусь с места. Смотри, я своё обещание сдержал.

– И хочешь медаль теперь за это? Здесь нечем гордиться!

– Как же? Где ещё ты видала такую целеустремленность?

– В гробу я видала такую целеустремленность, Петров! В гробу!

Ян открывает рот, но так ничего и не произносит – его вдруг заносит, и он едва не валится вперёд.

Отбрасывая зонт, рефлекторно подставляю руки, и Ян всей тяжестью облокачивается на меня. Бравирует, пытаясь выпрямиться.

– Ян!

Чёрт…

Его лихорадит. Мужское тело через рубашку обжигает ладони – без всяких лирических и романтических преувеличений, в самом буквальном смысле.

Прикладываю к его лбу ладонь.

– Ян, ты совсем спятил? Ты же весь горишь!

– Пылаю, когда ты рядом, – бормочет невнятно.

– Ян… Ты… А-р-р!

– Ради тебя я готов на всё, Юля.

– Обойдусь, спасибо. Свалился же на мою голову! – Поддерживая его за талию, закидываю одну его руку на своё плечо. – Давай же, Петров. Ноги переставляй. Левая, правая. Сколько ты весишь?

Веду несчастного к машине.

– Куда мы?

– Для начала – попробуем тебя отогреть.

– Для начала нам нужно погово…

– Заткнись и садись в машину, – рявкаю, открывая перед ним пассажирскую дверь. Практически заталкиваю его в салон.

Сажусь за руль и включаю печку на максимум.

Ян откидывается на сиденье, закрывает глаза. Дышит тяжело и глубоко.

Чёрт-чёрт-чёрт…

Выруливаю со школьной парковки, увозя нас подальше от любопытных глаз. В неприметном закоулке останавливаюсь, лезу на заднее сидение за тёплым палантином.

Яна трясёт мелкой дрожью. Рубашка льнёт к телу второй кожей.

– Раздевайся, – командую.

– Ох, Иванова… Скажи это ещё раз. Я ждал этих слов много-много…

– Бегом. Рубашку снимай.

Ян непослушными пальцами пытается расстегнуть пуговицы – выходят из рук вон плохо.

Бешусь, глядя на его неловкие попытки.

– Господи, – шепчу сдавленно и расстёгиваю сама.

Кончики моих пальцев касаются раскаленной обнаженной кожи.

Моё дыхание перехватывает.

Обжигающий жар проходит через ладони и разливается по телу странной, волнующей и тревожной волной.

Я не должна.

Не должна сейчас обращать внимание на то, какой он тёплый. И как пахнет…

Ммм…

А пахнет он терпко, немного горько, с оттенком дождя.

От аромата мужского парфюма кружится голова, а сердце так истошно долбит в рёбра, что я переживаю, как бы Ян не услышал его неровный бит.

Скольжу взглядом по рельефному прессу, грудным мышцам, кадыку и бьющейся на шее крупной венке.

Поднимаюсь к чуть приоткрытым губам.

Петров, ну чего ж ты такой красивый?

И такой бестолковый…

Мой взгляд поднимается ещё выше, встречаясь с глазами Яна.

– Нравится? – Ловит он мою ладонь, застывшую над пуговицей, и припечатывает к своей грудной клетке.

Сглатываю.

Под моими пальцами бешено стучит его сердце.

Чувствую его силу, и свою удивительную, непривычную хрупкость.

– Если ты про сердцебиение, то нет. У тебя тахикардия, – выдернув запястье, отстраняюсь. – Дальше сам.

Ян выныривает из рубашки.

Накидываю на него палантин, всеми возможными способами уговаривая себя не пялиться.

Но… Чего уж…

Он удивительно хорошо сложен. Глаз не отвести.

Выворачиваю из закоулка, встраиваясь в плотный поток машин. Сжимаю руль так сильно, что пальцы немеют. Дворники с трудом справляются с дождём, размазывая по стеклу серую пелену.

В салоне тепло, если не сказать жарко, но меня до костей пробирает холод.

Ян опускает голову, прислоняясь лбом к стеклу. Закрывает глаза.

– Иванова, разве тебе на работу не нужно?

– Нужно.

– Тогда куда мы едем?

– В больницу, куда же ещё.

Ян поворачивает голову. В воспалённых глазах вспыхивает протест.

– Не хочу.

О, ну конечно.

Умудриться заболеть, довести себя до состояния не стояния, но при этом капризничать, как ребёнок – это очень в его духе.

– Тебя не спрашивают, – отрезаю я, но Ян упрямо мотает головой.

– Юль, правда… Я не люблю больницы. Всё у меня нормально. Сейчас я лягу в ванную, и…

– Хватит представлений и капризов! – Срываюсь я в раздражение. – Ты хотел победы? Отлично, ты победил, я проиграла. Как всегда. Может быть ты одержал верх ценой собственного здоровья, но ведь какая разница, правда?! Игра всегда стоит свеч! Ты никогда не думаешь о чувствах других. Эгоист! Бессердечный ты эгоист!

Глаза жжёт от подступающих слёз обиды.

С чувством луплю ладонью по рулю.

Резко останавливаюсь на светофоре, и мы по инерции заваливаемся вперёд.

– Юль… – Ян вытягивает руку, невесомо скользит пальцем по моей щеке. – А я говорил, что ты очень красивая, когда злишься?

– Говорил, – закатываю глаза.

– Ещё раз скажу.

– Силы побереги. Если ты умрёшь в моей машине, я найду некроманта, воскрешу тебя и убью, но на этот раз сама лично, голыми руками.

– Голыми… – По-идиотски улыбаясь, мямлит Ян. Поплывший взгляд врезается в мрачное свинцовое небо за лобовым стеклом.

– Петров, честно скажи, зачем тебе голова? Чтобы еду в неё складывать?

– Не ругайся, Иванова, – прикладывает он палец к губам.

Сжимаю челюсти, возвращая внимание на дорогу.

Молча едем дальше.

Я варюсь в собственных эмоциях.

Внутри одновременно клокочет раздражение, злость, обида, тревога. И ещё что-то, чему я не могу или не хочу давать имя.

Как же он меня бесит!

Упрямый, несносный, с этой своей склонностью к драме.

Сидеть под дождём сутки – он вообще в своём уме? Что он хотел этим доказать? Что хотел изменить?

Нет, это лишь очередной способ продавить меня, развернув ситуацию в свою пользу.

Сжимаю руль сильнее, украдкой бросаю взгляд на Яна.

Он выглядит ужасно… Лицо бледное, губы сухие, влажные волосы липнут ко лбу.

Меня пробирает неприятное чувство. Тяжёлое и щемящее, колющее в самую душу ядовитой булавкой.

Вина?

Нет, откуда здесь взяться вине?

Он сам виноват в том, что довёл себя до такого состояния. Сам устроил весь этот цирк. Ведь он взрослый человек и знаком с понятием причинно-следственных связей. А когда взрослый человек принимает решение сидеть сутки под дождём в апреле, то он должен быть готов к последствиям.

Но…

В растерянности закусываю губу.

Почему-то смотреть на него в таком виде просто невыносимо.

Отвожу взгляд на дорогу.

– Мама ходила с тобой в больницу? – Подаёт вдруг голос Ян.

– При чём тут это?

– Просто интересно.

– Ходила, конечно. Пока я была не в состоянии делать это сама.

– А меня Дан водил. А Дана не водил никто. Маме не до нас было.

– Ян, мне очень жаль. Правда.

– Не люблю больницы.

Бросаю взгляд на него.

Ну что делать с тобой, несчастный? Везти насильно в больницу?

Вряд ли он пойдёт туда добровольно, а силой я его туда не затащу.

– Хорошо, – выдыхаю, разворачиваясь на перекрёстке. – Отвезу тебя домой и вызову врача. На такой компромисс ты согласен?

– Мхм, – глухо мычит он, расслабленно расплываясь по сидению.

А через десять минут проваливается в сон.