Бывшие одноклассники. Училка для миллиардера (СИ)

Глава 23

Ян.

Жму кнопку звонка.

Долго и упорно.

До тех пор, пока не слышу по ту сторону торопливые шаги.

Они затихают.

Знаю, что меня сейчас в дверной глазок рассматривают, поэтому нацепляю на лицо самое невинное выражение, на которое только способен.

Смотрите, я абсолютно безопасен.

Открывайте же, Таисия Валерьевна, иначе я или тараном вынесу дверь, или войду в окно, неужели вы не знаете?

Знает.

Потому что замок щёлкает, и дверь медленно распахивается.

Расплываюсь по косяку. Отчаянно тяну лукавую улыбку Чеширского кота, будто мне не грозит тотальный провал прямо у порога.

– Таисия Валерьевна, вы чудесно выглядите!

– Петров, – смачно закатывает глаза будущая тёща. – Каким ветром?

– Попутным. Минутка найдётся?

– Ты вообще знаешь, который час?

Поднимаю руку, освобождая из-под пиджака часы на запястье.

– М-м… Половина двенадцатого.

Делаю шаг вперёд, но Таисия Валерьевна шлагбаумом выставляет руку, преграждая мне дорогу.

Что ж, на быстрый успех я и не рассчитывал.

– Петров! Хватило же у тебя наглости заявиться сюда, да ещё и в такое позднее время!

– Наглости? Ни в коем случае, Таисия Валерьевна. Движут мной чувства совершенно иного толка, а именно – безумная, мучительная, бескомпромиссная и безусловная любовь к вашей дочери.

– Наглец и лжец! – Фыркает.

Из-за спины вытягиваю пышный букет алых роз.

– Для самой очаровательной женщины в этом доме.

– И подхалим! – Фыркает снова, однако букет забирает.

Вот так, Таисия Валерьевна, не такая уж вы и непреклонная.

– Чего тебе надо?

– Поговорить.

– Мало ты моей Юле голову заморочил?

– Вот именно! – Киваю и сую руки в карманы брюк. – Я так её заморочил, что теперь не знаю, как разморочить.

– Ещё и издеваешься?

– Ни в коем случае. Я серьёзен, как никогда.

Таисия Валерьевна щурится, пристально меня разглядывая. Будь её воля, она бы меня насквозь просветила, как рентген. Выдала бы мне сразу смертельную дозу облучения и даже глазом не моргнула.

– Юля сказала, что не хочет тебя видеть.

– Знаю, – стискиваю зубы.

– Так чего ты добиваешься, Петров?

– Вашей помощи.

Она вздёргивает изящную бровь, поджимает губы.

– Чего?

– Я прошу вас помочь мне. Мне больше не к кому идти. Я хочу, чтобы Юля меня хотя бы выслушала.

– Хочешь, чтобы она тебя выслушала? Ну так не стоило вести себя как самовлюблённый идиот.

– Полностью солидарен. Но что теперь – всё? Нельзя исправить? Разве любовь – это не про прощение, не про попытки, не про борьбу?

– Ты понятия не имеешь, что такое любовь, – холодно произносит Таисия Валерьевна, поудобней устраивая тяжелый букет в сгибе локтя.

– Имею. Я знаю, что любовь порой причиняет боль. Она бывает сложной и неудобной. Я знаю, что она не всегда выходит с первого раза. Что иногда ты сам, своими же руками, рушишь то, что тебе дороже всего. И я знаю, каково это – смотреть в глаза человеку, который был твоим воздухом, и видеть в них… Пустоту. Или хуже – боль, причиной которой являешься ты сам. Я не прошу вас забыть, как я ошибался. И не прошу Юлю забыть. Я лишь хочу, чтобы она знала: я осознал. Я готов меняться. Я готов учиться любить её так, как ей нужно. Но для этого мне нужен… – сглатываю, сжимая руки в карманах в кулаки, – мне нужен шанс.

Молчание затягивается.

Я срываюсь, делаю шаг вперёд, почти умоляюще глядя в глаза Юлиной мамы.

– Таисия Валерьевна, я знаю, вы хотите оградить Юлю от боли. Хотите, чтобы она больше не плакала. И если бы я был уверен, что ей будет легче без меня, я бы ушёл. Но я… Я вижу, что ей больно. Больно так же, как мне. Я не знаю, смогу ли я загладить свою вину, но знаю одно – если я не попробую, то буду жалеть об этом до конца жизни.

Таисия Валерьевна вздыхает, медленно качает головой.

– Ты… Упрямый как баран, Ян.

Я слабо усмехаюсь.

– Знаменитое упрямство Петровых. Передаётся по наследству.

Таисия Валерьевна смотрит на меня долгим, выжидающим взглядом, словно взвешивает что-то в своей голове.

– Ты говоришь красиво, Ян. Но слова… Это всего лишь слова. Я видела Юлю после того, как она от тебя ушла. Видела, как она пыталась держаться, как улыбалась через силу, как упрямо делала вид, что всё в порядке. Но я её мать, понимаешь? Я знаю свою девочку. Я знаю, что творится у неё на душе.

Она с силой сжимает пальцы на букете, и я замечаю, как стремительно белеют костяшки.

Наверное, представляет на месте стеблей мою шею.

Не возражаю, что уж…

– Ты говоришь, что любишь её?

– Люблю, – выдавливаю на выдохе.

– Любовь – это не только потребность быть рядом, Ян. Это не про «брать». Это и про «отдавать». Бескорыстно, безвозмездно. Любить – это уметь заботиться, уметь быть рядом, даже когда сложно. А что сделал ты? Давил, требовал, тянул на себя, пока Юля не задохнулась. Ты не просто разбил ей сердце. Ты выжег в ней всё, что она тебе отдавала.

Каждое слово – новый гвоздь в крышку моего гроба.

А Таисия Валерьевна с безжалостностью судьи зачитывает мне смертный приговор, перечисляя все мои грехи.

Я молчу.

Потому что… Ну, что тут скажешь?

Виноват, ваша честь.

Она права. Чёрт возьми, права во всём.

– Таисия Валерьевна, я это понимаю. И хочу это исправить.

– А если поздно? Если ты уже всё сломал?

– Тогда я… Тогда я приму её решение. Если она действительно не захочет меня видеть, я уйду из её жизни и больше никогда в ней не появлюсь. Но мне нужно, чтобы она услышала меня. Услышала по-настоящему.

Таисия Валерьевна долго смотрит на меня. Её глаза тёмные, глубокие, и в них столько усталости и тревоги за дочь, что внутри у меня что-то сжимается и рвётся.

– Юля слишком добрая, – наконец говорит она, и голос её звучит тихо, задумчиво. – Она умеет прощать, даже когда не должна. И мне страшно, Ян, понимаешь? Страшно, что если она снова пустит тебя в свою жизнь, ты сделаешь ей ещё больнее.

– Я этого не допущу.

– Ты так уверен в себе. Но что, если ты не знаешь, как быть рядом с ней, не ломая её?

– Тогда я научусь. Я… Я быстро учусь. Не тупой. Вы наверняка назовёте это утверждение спорным, но…

Она вскидывает на меня взгляд. Медленно, тщательно изучает моё лицо, будто пытается найти трещину в моей уверенности.

И я позволяю ей смотреть.

Позволяю судить.

Наконец, она с чувством цокает языком и вновь закатывает глаза.

– Ладно, Петров. Попробую что-нибудь сделать.

Я шумно выдыхаю, чувствуя, как грудь заполняется кислородом. А вместе с кислородом – надеждой.

– Спасибо! Спасибо вам! Вы…

– Не благодари, – качает она головой. – Я ничего тебе не обещаю. Я лишь поговорю со своей дочерью, однако вмешиваться в её решения я не стану, и твою сторону не приму.

– Этого мне более, чем достаточно!

– Но если… – Таисия Валерьевна делает шаг за порог квартиры. Воинственно вскидывает букет, будто собирает огреть им меня по темечку. – Если ты снова причинишь моей девочке боль, Петров, я достану тебя из-под земли, выпотрошу твои кишки, набью тебя соломой и поставлю чучелом, в которое до конца своих дней буду метать дротики. Ты меня понял?

И по стальному блеску в глазах вижу – не шутит.

Сглатываю.

– Таисия Валерьевна, – осторожно поднимаю ладони в примирительном жесте. – Я жду не дождусь момента, когда вы станете моей тёщей.

Она прищуривается.

– Уж не знаю, Петров, ты или очень смелый, или просто дурак.

– Сложно сказать, – пожимаю плечами. – Вопрос философский.

– Я вот что скажу, – медленно произносит она, задумчиво накручивая широкую ленту букета на палец. – Если всё-таки добьёшься её прощения…

Замираю в ожидании очередной угрозы.

– То?

– То тебе лучше купить шлем. Железный.

– Это ещё зачем?

– Потому что, милый мой, тебе придётся часто бывать в гостях, а я мастерски владею сковородой. Шеф-повар со стажем всё-таки.

И я бы рассмеялся, если бы не был уверен, что она говорит вполне серьёзно.

– Прелесть…

– Иди уже отсюда.

Дверь передо мной закрывается.

Но я улыбаюсь.

Потому что это не конец.

Это – шанс!