Бывшие одноклассники. Училка для миллиардера (СИ)

Глава 24

Юля.

Приоткрываю дверь и осторожно высовываю нос в коридор.

А нос мой сейчас – распухший и красный, что неудивительно, ведь последние две недели я либо реву, либо злюсь, либо реву от злости.

Я ужасно выгляжу. Шарахаюсь от собственного отражения в зеркале.

Глаза красные, как у кролика, кожа бледная.

Душа – мёртвая.

Мы с Ведьмой живём пока у мамы. Сбежали сюда сразу после того, как всё с Петровым закончилось. Если, конечно, можно назвать концом то, что по ощущениям больше похоже на взрыв, после которого остаётся только пепел.

С мамой спокойно. Она не спрашивает, не лезет с советами, не читает нотаций. Она просто рядом. Готовит мне какао по утрам, гладит по голове, включает старые советские фильмы.

В них так всё… По-настоящему.

И это помогает. Чуть-чуть.

Но стоит мне закрыть глаза, как в голове снова звучит его голос.

От него не деться никуда.

Он словно наваждение.

Переступаю порог своей комнаты.

Мама стоит у зеркала в прихожей, задумчиво перебирает лепестки алых роз, будто размышляя, стоит ли поставить цветы в вазу или выбросить в мусор.

– Это он, да? – Голос предательски дрожит. – Он приходил?

Она поднимает голову, встречается со мной взглядом.

– Ты же сама всё слышала.

– Слышала…

Прислоняюсь к стене, закрываю глаза.

Почему бы Яну просто не оставить меня в покое, как я просила? Зачем нужно раздувать этот костёр, неужели мы не всё спалили ещё вокруг себя?

Но Ян с садисткой настойчивостью снова стремится вернуться в мою жизнь.

– Кажется, Петров настроен решительно, – мама поджимает губы. – Такие, как этот наглец, не отступают.

Судорожно втягиваю в себя воздух, кутаюсь в тёплый домашний халат.

Мне холодно.

Холодно изнутри.

– Мам, я не могу…

– Милая моя, – мама оставляет злосчастный букет на комоде и подходит ближе. Медленно, будто опасается спугнуть. Кладёт ладонь мне на щёку, и от прикосновения её тёплых пальцев что-то внутри меня сжимается в болезненный ком. – Тогда не нужно. Не прощай. Не делай шаг навстречу, но… Я ведь вижу, как больно тебе.

Зажмуриваюсь.

– Это пройдёт, – шепчу.

– Пройдёт. Но далеко не сразу.

Сглатываю ком в горле.

Мама чуть отступает. Встаёт, опираясь спиной на дверной косяк. Её глаза расфокусированно бегают по стенам коридора.

– Я знаю это чувство, когда человек, которого ты любишь, причиняет тебе такую адскую боль, что дышать невозможно.

– Мам…

– Я должна была сохранить семью.

– Ты не виновата.

Мама горько улыбается. Но улыбка эта, кажется, обращена не ко мне, а к её собственным угнетающим мыслям.

– Я часто возвращаюсь назад и думаю: может, я была плохой женой? Может, что-то делала не так? Мало усилий приложила?

– Мам, это папа ушёл к другой, а не наоборот. Не вини себя.

– Но я виню, Юля. Виню себя в том, что из-за наших с папой ошибок ты перестала верить мужчинам. Признаю, я давила на тебя. Хотела, чтобы ты наконец вступила в отношения, чтобы не была одна, но… Я понимаю, почему ты никого не искала.

Она делает паузу.

Боюсь поднять на неё глаза, потому что мама считывает меня как самый безупречный сканер.

– … Но сердце твоё уже занято. Всегда было занято.

Слёзы поднимаются из самой груди, застревают в горле колючим комом. Глаза наливаются теплом.

– Моему сердцу очень больно, мам. Как его залечить? Ты знаешь лекарство?

– О, моя милая!

Мама проводит рукой по моим волосам, нежно заправляет прядь за ухо.

– Время лечит, – говорит тихо. – Но ещё лучше лечат поступки. Не слова, не обещания, а то, что человек делает ради тебя. Если он действительно любит, Юля, ты увидишь это не по его красивым речам, а по тому, как он будет бороться за тебя.

Мама притягивает меня к себе, обнимает крепко, как в детстве, когда я разбивала колени или пряталась от ночных кошмаров.

Жаль, что на разбитое сердце нельзя просто подуть, чтобы болеть перестало…

Глупое, ранимое сердце.

Перестань так стучать. Перестань рваться к тому, кто так жестоко с тобой обходится.

Чёртова взрослая жизнь. Всё в ней куда сложней, чем нам хотелось бы.

Зарываюсь лицом в мамино плечо. Рыдания сотрясают всё тело.

О ногу мягко трётся Ведьма, её мурлыканье тонет в моих всхлипах. Я опускаю руку, подхватываю её, прижимаю к груди. Кошка фыркает недовольно, но тут же устраивается у меня на руках, уткнувшись носом в подбородок.

Мама чуть отстраняется, вытирает ладонями мои мокрые от слёз щёки.

– Я знаю ещё одно средство, которое лечит раненые сердца.

– Какое? – Всхлипываю и моргаю.

Мама торжественно поднимает указательный палец вверх.

– Самый вкусный мамин пирог с ежевикой!

Хрипло смеюсь сквозь слёзы, утыкаюсь лбом ей в плечо.

– В полночь?

– О, это обязательное условие! – С улыбкой кивает мама. Берёт меня за руку, нежно сжимает пальцы. – Идём, попьём чаю.

Я киваю, сжимая в руках мурчащую Ведьму, и позволяю маме увлечь меня на кухню – туда, где всё родное, тёплое и где, хотя бы на этот миг, можно забыть обо всей боли.