ГЛАВА 28

Сазонов бредил. Тяжело раненный взрывом бомбы, брошенной им в карету Плеве, он метался в бреду па койке тюремной больницы. Возле него день и ночь дежурили сотрудники Департамента.

— В Вильно... надо спешить в Вильно, — записывал дежурный полицейский. — Вильно... Вильно... Валентин ждет... тетушка и Валентин...

— Валентин... товарищ Валентин... дайте знать Валентину... — записывал другой сотрудник Департамента.

И следователь, которому было поручено вести дело об убийстве Плеве, размышлял: Валентин — такова подпольная кличка Азефа, тетушка — Ивановская...

Казалось бы, нити расследования связывались сами собою, выводили на след преступников. Но следователь не спешил. Покойного министра он недолюбливал, как и многие выученики Зубатова.

«Будь сейчас на своем месте Сергей Васильевич, — думал следователь, — раскрутил бы все в три дня, а теперь...»

А теперь Сергей Васильевич Зубатов вот уже почти год как во Владимире, уволенный в отставку и отданный под надзор полиции по распоряжению самого Плеве. В Департаменте шептались, что после того, как министр отдал приказ о прекращении деятельности «зубатовских рабочих кружков», Сергей Васильевич вознамеривался скинуть самого министра и затеял какую-то интригу с помощью Сергея Витте, всемогущего министра финансов. Но Витте покинул свой пост почти одновременно с Зубатовым. Несмотря на заступничество Лопухина, Плеве не простил Зубатову интриги, расправился с ним жестоко, выгнал с позором, обвинив в выдаче государственных тайн жидомасонам. Начались и гонения на ближайших сотрудников Сергея Васильевича. И теперь в ожидании перемен, грядущих при новом министре Петре Дмитриевиче Святополк-Мирском, следователь не спешил проявлять служебное рвение, и следствие замкнулось на террористе-одиночке Егоре Сазонове. Дальше его следствие не пошло, а приговор суда, учитывая «весну», провозглашенную Святополк-Мирским, решившим «восстанавливать отношения с общественностью», был не слишком суровым — каторга с отбыванием наказания сначала в Шлиссельбурге, потом в рудниках Акатуя...

И все же кончил Егор Сазонов трагически: в конце 1910 года он, протестуя против зверского обращения с политическими, совершил самоубийство. С его смертью на деле об убийстве Плеве крест был поставлен окончательно.

Азеф продолжал лезть из кожи вон, чтобы доказать Ратаеву свою преданность полицейскому делу: с его помощью Департамент был посвящен во все подробности жизни политической эмиграции, знал о всех партийных делах, о всех совещаниях и встречах, о всех партийных решениях и внутрипартийных конфликтах, знал все об эсерах и все об эсдеках, но... ничего о ВО и ее планах.

Действительно, инженер Раскин без устали доносил Ратаеву и письменно и устно, безжалостно отдавая революционеров полиции, особенно тех, кто еще осмеливался становиться у него на пути вроде уже упоминавшихся Марии Селюк и Слетова, которых он выдал за «самых опасных террористов». Рассчитался Иван Николаевич и с «одесской оппозицией». Вся она была отдана, как «руководители Боевой Организации» и «члены ЦК», хотя все это были лишь отбывшие срок ссыльные и политкаторжане, давно отошедшие от практической работы в партии кто по возрасту, кто по здоровью. Так отомстил им Иван Николаевич за попытку поднять против него в апреле 1904 года внутрипартийное восстание.

Иван Николаевич не хотел стоять на месте, понимая, что застой — загнивание, а загнивание — смерть. Надо было завоевывать новые высоты и в партии, и в Департаменте, поднимать себе цену во всех отношениях.

И вот уже Ратаев сообщает по начальству: по мнению инженера Раскина, социалисты-революционеры собираются ставить покушение на царя.

Расчет Азефа безошибочен: после убийства Плеве террор стал жутким кошмаром, преследующим не только сановный Петербург, но и царскую фамилию. Любая информация, связанная с разоблачением террористов, ценилась теперь Департаментом буквально на вес золота.

Мария Селюк и Слетов, отданные Азефом, как участники заговора против царя, а на самом деле бывшие активнейшими противниками террора, оказались надолго упрятаны за решетку.

А тем временем Иван Николаевич взялся за перестройку ставшей уже его полной собственностью Боевой Организации. Прежде всего надо было окончательно вывести ее из-под какого-либо подчинения Центральному Комитету ПСР. И вот уже выработан собственный устав БО, делающий ее зависимой лишь от решений собственного «особого комитета» — триумвирата во главе с «членом-распорядителем» Иваном Николаевичем. В комитет, как ветераны террора, вошли, кроме него, Савинков и Швейцер, получив тем самым официальное признание в качестве первых помощников «генерала БО».

Касса БО, в которой, по словам Савинкова, находились десятки тысяч рублей пожертвований, поступивших от «симпатиков», Центральным комитетом больше не контролировалась, и распоряжался ею по своему усмотрению «член-распорядитель», то есть Азеф. Молодежь рвалась в Боевую Организацию, но вступить теперь в нее было не просто. Иван Николаевич с приемом новых боевиков не спешил: провокатор, в свою очередь, опасался провокаторов.

С желающими вступить в БО он встречался лично и по многу раз. И чем горячее говорил кандидат о своем желании отдать жизнь за святое дело революции, тем мрачнее становился Иван Николаевич. Дав молодому человеку выговориться, он с суровым видом начинал уговаривать волонтера выбросить из головы эту опасную и чуждую здравому смыслу затею, расписывал террор как труднейшую и неблагодарнейшую, грязную, будничную работу, далеко не всегда дающую желаемые результаты.

— Есть ведь и другие, очень важные и нужные формы борьбы, — уговаривал он почтительно внимающего ему кандидата в боевики. — Партии нужны хорошие пропагандисты и агитаторы, организаторы-конспираторы, талантливые постановщики типографий и организаторы транспортов нелегальной литературы...

Постепенно голос Азефа становился задушевнее, он мягчал, в словах его были искренняя забота и желание помочь собеседнику выбрать наиболее подходящий ему путь в революцию, помочь ему найти в ней себя, избавить от грядущих разочарований.

Убеждать, подчинять людей своей воле он, как известно, умел, но если видел, что перед ним «твердый орешек», не переживал.

— Так что подумайте еще, все взвесьте, по плечу ли вам дело, в которое вы хотите вступить, оно ведь на всю жизнь, и выход из него может быть только один — смерть. А потом мы с вами как-нибудь встретимся и поговорим. Партии новые люди нужны...

Нет, он не отталкивал энтузиастов, рвущихся в террор, но заставлял их много и много раз подумать прежде, чем принимать окончательное, бесповоротное решение. И конечно же, проверял их самым тщательным образом.

К вновь принятым на первых порах относился чуть ли ни по-отечески, интересовался их личными проблемами, сочувствовал, подсказывал, помогал деньгами, как вспоминал впоследствии один из бывших боевиков, «казался необычайно внимательным, чутким и даже нежным».

И все это срабатывало. Насколько известно, среди отобранных им лично боевиков не оказалось ни одного провокатора, ни одного, кто бы не выдержал, сломался на допросе или раскаялся на суде, перед смертной казнью. И это прибавляло лавров Ивану Николаевичу, ведь среди боевиков Гершуни такие были. Когда же после разоблачения Азефа Савинков решил восстановить БО и сформировал свой собственный отряд, из двенадцати членов его группы трое оказались полицейскими провокаторами.

Слава, как известно, не вечна. И, прекрасно понимая это, Иван Николаевич должен бы продолжать на нее работать. К этому его подталкивал и энтузиазм воодушевленной убийством Плеве партийной молодежи, и складывающееся в партии настроение на террор, как на основной метод работы. Это было настроение нетерпеливо-го большинства, поддерживаемого самым влиятельным в ПСР человеком — Михаилом Гоцем.

Несмотря на усиливающуюся болезнь, на первые признаки надвигающегося паралича, Гоц был подлинным генератором идей, которые Азеф лишь осуществлял на практике, присваивая в случае успеха лавры героя-победителя себе и укрепляя таким образом собственный авторитет. Этот авторитет, по его оказавшимся в дальнейшем совершенно правильным расчетам, должен был стать надежной защитой на случай, если вдруг как-нибудь вскроются его многолетние связи с Департаментом. Такому никто не должен был бы поверить, несмотря на любые доказательства.

Азеф знал, что люди не видят и не слышат того, чего они не хотят видеть и слышать, что нежелание видеть и слышать нежелаемое заставляют умолкнуть самые реальные факты, глушат самые сильные доводы разума, подменяемого слепой верой и фанатичным упрямством. И лишь немногие, единицы, находят в себе силы и возможность подняться над всем этим и, трезво взглянув внутрь себя, признать крах того, во что они еще вчера так верили и в чем до самого последнего мгновения наотрез не желали даже усомниться.

К концу 1904 года Азеф сумел значительно укрепить и расширить Боевую Организацию. Теперь ему активно помогал и Центральный комитет, в котором по- прежнему главные роли играли Михаил Гоц и Виктор Чернов. Помощь была всевозможная: идейно-организационная, моральная и материальная. И без того богатая касса ВО стала пополняться еще и из кассы ЦК. На общем совещании в Париже, под носом у Ратаева и его заграничной агентуры, руководители ЦК и ВО приняли решение развернуть поход против «вождей придворной реакционной партии», а именно против великих князей Сергея Александровича (дяди царя, генерал-губернатора Москвы и командующего московским военным округом) и Владимира Александровича, тоже дяди царя, считающегося влиятельной и крайне реакционной фигурой даже в царском окружении. Было запланировано и покушение все на того же Клейгельса. Можно предположить, что на этом настаивал Савинков, для которого убийство киевского генерал-губернатора стало своего рода идеей фикс.

Ратаеву обо всем этом инженер Раскин не доложил, зато немедленно принялся за конкретную разработку планов терактов. По политической театральности их постановки он задумал переплюнуть самого «художника в терроре» Гершуни: покушения в Петербурге, Москве и Киеве должны были произойти одновременно, что дало бы небывалый доселе в деле террора эффект. Для каждой операции было создано по отдельному отряду. Московский возглавил Савинков. Ему было выделено четыре боевика и семь тысяч рублей — для начала. Самый маленький отряд — из трех человек во главе с Боришанским — выделялся против Клейгельса, а самый большой (пятнадцать боевиков), возглавляемый Максом Швейцером, отправлялся в Петербург — против великого князя Владимира Александровича. Швейцеру поручалось также начать подготовку терактов против петербургского генерал-губернатора Трепова и товарища министра внутренних дел Петра Николаевича Дурново, в 1884—1893 годах бывшего директором Департамента полиции (и санкционировавшего вербовку студента из Карлсруэ Евно Фишелевича Азефа).

И то, что имя Дурново появилось в списке «смертников», — не было ли это стремление Азефа начать избавляться от опасных для его будущего свидетелей? Ведь занимая и теперь высокий пост в министерстве внутренних дел, Дурново знал о продолжающейся работе на полицию своего давнего «крестника».

Динамит, необходимый для покушений, изготовлялся в нелегальной парижской лаборатории под непосредственным контролем Ивана Николаевича. Он же обеспечивал отъезжающих в Россию боевиков фальшивыми документами. И, следуя своим правилам, собирался прибыть к месту действия лишь после того, как будет закончена работа наблюдателей — все тех же «извозчиков» и «разносчиков» — для ревизии и корректировки действий боевиков.

В конце ноября 1904 года все три отряда благополучно перебазировались в Россию — к местам предстоящих им боевых действий — и приступили к подготовительной работе.

Загрузка...