ГЛАВА 34

Я продиктовал стенографистке последнюю фразу и подпись — «П. Николаев».

— Завтра вызывайте в это же время, — этой фразой каждое утро завершался мой телефонный разговор с Москвой. Я собрался было положить трубку, но стенографистка не позволила мне это сделать.

— Ой, Петя, подожди, подожди, — заспешила она. — Тут у меня записано... сейчас найду... ах, вот что... С тобой хочет поговорить Кондрашин. Соединяю... Говорите...

— Алло! Это ты, старичок? — услышал я басовитый голос Васи Кондрашина, шефа моего отдела.

— Привет, Васисуалий! — отозвался я. — Чего это ты вдруг обо мне вспомнил?

— И не я один. Вся редколлегия тебя вчера вспоминала. Претензии тут к тебе, старичок, у нас появились. Что-то ты в последнее время больше по мелочам выступаешь, на информашках выезжаешь. Крупненького народ от тебя ждет, крупненького и поглубже. Понял?

Возразить мне было нечего. Действительно вот уже несколько недель, как я, увлекшись «делом Азефа», дни и ночи проводил над коллекцией Никольского и рукописью книги, которую считал себя обязанным написать за него, работу же на редакцию изрядно запустил.

— Виноват, — принял я адресованные мне претензии, — постараюсь исправиться, только...

— Что только? — обеспокоился он.

— Занят я тут кое-чем... Вкалываю...

Васе, моему другу и матерому газетчику, объяснений не требовалось.

— Что-то интересное, старичок? Увлекся? — мгновенно ухватил он мой настрой. — А что, как всегда, утаишь?

В этот момент мой взгляд случайно упал на сейф, в котором вот уже несколько дней пребывала в заточении выставленная из посольства коллекция Никольского. И тут мне пришла в голову гениальная и простая, как все гениальное, мысль!

— А я вот возьму и с ближайшей диппочтой тебе кое-что и пришлю. Сам все и увидишь!

— Значит, дело серьезное, — оценил сказанное мною Вася. — Материал-то большой?

— Даже слишком. Только ты сохрани мне все до листочка, договорились? Каждую страничку. Сам можешь читать все, но чтоб больше никому!

— Понял,старичок, сделаю.

(Вася был известен своей покладистостью).

— Так что дней через десять жди толстенный пакетище, почта приходит к нам через неделю.

— О’кей! — завершил он нашу беседу. — Жду.

И положил трубку.

— Значит, до завтра? — опять подключилась стенографистка. — Как всегда?

— Как всегда, — подтвердил я и услышал в трубке гудки отбоя.

Положив трубку, я сразу же принялся открывать замок сейфа. Лишний раз делать это я не любил — слишком долгой и скучной была игра с комбинациями цифр. Но теперь, когда те, кто постоянно прослушивал мой телефон, а в этом не было никаких сомнений, знали, что я хочу отправить что-то серьезное с ближайшей диппочтой в Москву, нельзя было терять ни минуты.

Отвезти все это в посольство было нужно срочно! Я был почти уверен, что события после того, что я сказал Кондрашину, будут развиваться все быстрее и быстрее.

И через два часа уже знакомый читателю посольский референт придирчиво принимал у меня толстенные пакеты для отправки диппочтой в редакцию... В них были все проработанные уже мною бумаги Никольского — рукопись моей будущей книги. Все, кроме таинственного пакета, который я должен был прочесть в последнюю очередь.

* * *

...Запись телефонного разговора между корреспондентом одной из московских газет Петром Николаевым и его редакцией легла па стол Профессора среди прочих донесений, полученных за день.

Несколько раз перечитав перехваченную связь между Бейрутом и Москвой, он вытащил из ящика стола свой личный шифровальный блокнот и принялся за работу. Закончив ее, вызвал оперативного дежурного и приказал немедленно передать подготовленную им шифровку в бейрутское отделение своей службы. И перешел к другим бумагам, чувствуя, что маленький кризис, назревший в Бейруте, взбодрил его...

* * *

После того как революция была разгромлена, ЦК ПСР решил возобновить террор и одним из первых приговоренных им к смерти стал кровавый палач и каратель П. Н. Дурново. Азеф и его боевики ликовали: слюнтяи-«массовики» оказались посрамлены, и дело террора восторжествовало. Казнь всесильного Дурново должна была доказать, что БО по-прежнему остается реальной боевой силой партии и революции. И Азеф с присущей ему деловитостью ставил теперь покушение на министра внутренних дел империи.

Учитывая политическую важность и техническую сложность предстоящей акции, он решил, что в деле должны участвовать две группы. Первая, меньшая, всего из трех человек — Абрам Гоц, родной брат Михаила Гоца, А. Третьяков и Павлов. Все трое должны выступать в роли «извозчиков», группой руководил сам Азеф. Руководство второй он поручил Савинкову. В нее входило пять боевиков, и роли их были более разнообразны — не только «извозчики», но и «уличные торговцы», «разносчики» и т. п.

Наблюдатели — извозчики, разносчики, продавцы газет, система расстановки бомбистов... Боевая Организация ПСР продолжала действовать «по старинке». И охранка, изучив методы террористов, действовала соответственно: извозчичьи дворы были взяты под наблюдение и контроль, что вскоре и начало приносить свои плоды: был установлен лихач, часами простаивающий у дома Дурново и не берущий седоков. Затем установлено еще два таких же «извозчика», старший филер Тутышкин вышел и на четвертую фигуру, с которой поддерживали связь «наблюдатели». В своем рапорте Герасимову Тутышкин отметил, что «четвертого наблюдаемого он знает давно: «лет за 5—6 перед тем» его ему показали в московской кондитерской Филиппова. Тутышкин доложил Герасимову, что Филипковского (так окрестили этого человека по названию кондитерской, в которой он любил сиживать, филера) считают одним из «самых важных и ценных секретных агентов» и что «его надо старательно оберегать от случайных арестов».

Кроме «главного боевого дела» — «похода на Дурново», Азеф спланировал убийства генерала Георгия Александровича Мина и полковника Николая Карловича Римана во главе Семеновского полка, зверски подавивших московское восстание. Именно Риман командовал карательной экспедицией, без суда и следствия убившей в Перове, Люберцах и Ашикове более 150 повстанцев, а генерал Мин отдал приказ о расстреле из орудий Прохоровской мануфактуры на московской Пресне, главного опорного пункта революционных дружин.

...И вот теперь Азеф шел на свидание с одним из своих «извозчиков», наблюдающих за Дурново. В том, что слежки за ним нет, он был уверен, и, когда возле безлюдного в этот час Летнего сада неизвестно откуда возникшие филера схватили его под руки, он опешил от неожиданности и растерялся: никогда, никогда его еще не арестовывали, да еще вот так грубо, заламывая руки и издевательски уговаривая «честью следовать» куда будет сказано и не скандалить для «вашей же, господин хороший, пользы».

Учинить драку с филерами Азеф не решился, но принялся бурно протестовать. Однако филера к такому были привычны. Ловко впихнув Азефа в припасенную заранее закрытую пролетку, они быстренько доставили его в охранное отделение — прямо к самому Александру Васильевичу Герасимову, наконец-то получившему возможность лицезреть в своем служебном кабинете таинственного «господина Филипповского».

Филипповский был желт от ярости, на губах у него пузырилась пена, глаза готовы выскочить из орбит.

— Да как вы смеете, полковник! — уже с порога атаковал он удобно расположившегося за казенным письменным столом Герасимова. — Вы за это ответите! Прикажите вашим людям немедленно освободить меня или...

Он стиснул тяжелые кулаки и грозно шагнул к столу.

— Садитесь, господин... Филипповский, — вежливо предложил ему полковник, указывая на стоящий напротив стола стул.

И, натолкнувшись на этот спокойный и властный голос, Азеф вдруг сник. Когда он уселся на указанный ему стул, лицо его сразу оплыло и усыпалось крупными каплями нездорового пота, губы стали серыми, по скулам пошли багровые пятна.

— Никакой я вам не Филипповский! — все еще продолжал он наступлением, но это были его последние силы.

— Вот мне бы и хотелось узнать, кто же вы, мой таинственный незнакомец? — ласково посмотрел на него Герасимов. — Наши люди говорят о вас столько лет — и Меньшиков, и Тутышкин, и другие агенты... а я вот вас вижу в первый раз, хотя по должности должен был бы познакомиться с вами гораздо раньше — как-никак начальник столичного отделения охранения общественной безопасности и порядка. Так кто же вы, господин...

Он многозначительно замолчал.

— Я — инженер Черкес, — с вызовом окончил недосказанную фразу Герасимова Азеф. — Вот мои документы...

И, достав портмоне, он швырнул его на стол полковника. Но Герасимов к портмоне даже не притронулся.

— Мы знаем, что вы не то лицо, за которое себя выдаете, господин... Икс, — теперь глаза его излучали леденящий холод, и Азефа передернуло от взгляда полковника. — Нам известно также, что вы были связаны или до сих пор остаетесь связаны с Департаментом полиции.

Так что, — чеканил фразы Герасимов, — я предлагаю вам откровенную беседу, от которой будут зависеть наши с вами дальнейшие отношения: будем ли мы с вами врагами или... мне хотелось бы именно этого... станем партнерами и сотрудниками. Подумайте и сделайте выбор.

— Но... господин Герасимов, — неуверенно отозвался Азеф, — согласитесь, что все это несколько неожиданно... Я — и вдруг тут, у вас...

Сбавляя тон, он быстро соображал: нет, это не арест, о «походе на Дурново» эти идиоты полицейские, похоже, ничего не знают. Произошло какое-то недоразумение, но лучше выждать, как будет все развиваться дальше.

— Мне нужно собраться с мыслями, Александр Васильевич, немного подумать...

— Отлично, — согласился с ним Герасимов, отметив про себя смену обращения к нему Филипповского: сначала — грубо — полковник, потом — господин Герасимов и, наконец... Александр Васильевич!

— Не хотите говорить, не надо. Мы можем не спешить. Посидите, подумайте на досуге, а когда надумаете, скажите только надзирателю.

Он нажал кнопку вызова охраны, и на пороге появился дюжий жандарм.

— Отведите, пожалуйста, нашего гостя в одиночный номер, — любезно обратился к нему Герасимов и тут же с извиняющейся улыбкой обернулся к Филипповскому: — Я только хочу извиниться заранее... Условия у нас тут простые, на содержание арестованных казна скупится. Так что уж не осудите, чем богаты, тем и рады.

Герасимов встал, давая понять, что разговор окончен, его примеру последовал и насупившийся, сразу поскучневший Филипповский: в одиночке сидеть ему, как и вообще быть под арестом, никогда до этого не приходилось, и, покидая кабинет Герасимова, он злобно подумал, что когда-нибудь рассчитается с полицией и за этот свой «одиночный номер» в петербургской охранке.

На то, чтобы прийти в себя, оказавшись в столь неожиданной и непривычной ситуации Азефу понадобилось целых два дня. Валяясь на жесткой арестантской койке под колючим, пахнущим карболкой серым одеялом, он мучительно старался понять причину, ввергшую его в это мерзкое полицейское узилище. И концы с концами в его логических построениях что-то не сходились. Ведь знай Герасимов, что он, Азеф, действительно связан с Департаментом, вряд ли его бы арестовали, да еще посадили в одиночку. И потом — как Герасимов вышел на него, почему обратил на него свое полицейское внимание? Неужели же где-то был допущен конспиративный просчет? Но где? И что знает теперь Герасимов о его деятельности в Петербурге? Или арест следствие того, что он не внял предупреждению Рачковского, подославшего хулиганов, порезавших ему шубу, не внял и продолжал руководить «походом на Дурново»?

А может быть, кто-то из полицейских провокаторов, проникших в партию (в том, что такие есть, Азеф не сомневался — дело было обычным), раскрыл-таки Департаменту его двойную игру и теперь Рачковский решил с помощью Герасимова окончательно рассчитаться со своим бывшим агентом? Это было похоже на правду — ведь сколько писем он, Азеф, ни отправлял Рачковскому в течение вот уже нескольких месяцев, сколько ни просил о личной встрече, ответом было глухое молчание.

Да, размышлял Азеф, похоже было, что он прижат к стенке и отступления нет, нет пути назад. И чем больше крепло убеждение в этом, чем очевиднее становились отчаянность положения и мучительнее страх перед неминуемой гибелью, тем ярче работал мозг, искавший выхода. Что ж! Если нет пути назад, значит, надо идти вперед, делать то, что противник никак не ожидает, к чему не готов ни морально, ни материально.

И к вечеру второго дня Азеф попросился к Герасимову для доверительной беседы.

— Слушаю вас, господин Филипповский, — сухо, как очень занятой человек, встретил его Герасимов, не отвечая на «здравствуйте» и не предлагая сесть.

Но Азеф и виду не подал, что это его как-то задело. Он решительно прошел вперед, почти к самому столу Герасимова, и уселся на стоящий перед столом стул.

— Я готов к откровенному разговору, Александр Васильевич, — твердо сказал он. — Но при условии, что при этом будет присутствовать мой прежний начальник, Петр Иваныч!

— Рачковский? — удивленно вскинул брови Герасимов.

— Именно он. Петр Иванович Рачковский, — отчеканил Азеф.

— Что ж. Я лично против присутствия при нашем разговоре Петра Ивановича Рачковского ничего не имею, — искусно скрыл свое изумление Герасимов. — Я сейчас же ему телефонирую и, как только он прибудет, приглашу вас на беседу. А пока...

Он нажал кнопку вызова, и на пороге появился жандарм, только что препроводивший сюда Азефа из одиночки.

— ...А пока вам придется насладиться уединением еще некоторое, надеюсь, недолгое время.

И, с удовольствием отметив про себя, что Филинповский не сумел скрыть вызванного этим решением неудовольствия и поморщился, продолжал, обращаясь уже к жандарму:

— Проводи, любезнейший, арестованного в «номер первый»...

...Рачковский был у себя, когда его соединили с Герасимовым. Начальник петербургской охранки не стал терять времени на любезности и расспросы о здоровье.

— Петр Иваныч, — сразу же приступил он к делу. — Мы арестовали господина Филипповского... Помните, того самого, о котором я вас недавно несколько раз расспрашивал. Так вот представьте: он утверждает, что вас хорошо знает и даже служил под вашим начальством! Что? Не может быть? Как это не может, вот он сейчас сидит у меня в одиночке и ждет вашего приезда, чтобы мы могли побеседовать все вместе? Говорите, что не знаете никакого Филипповского? Разве что это может быть Азеф? Не знаю, Петр Иванович, не знаю. Вам должно быть виднее. Может быть, его зовут и Азеф... Странное какое-то имя, слышу такое впервые в жизни. Это фамилия? А зовут Евгений Филиппович? Ну вот и хорошо, можно сказать — познакомились. Так мы вас ждем, а то Евгений Филиппович вот уже второй день томится у нас на казенном довольствии. Выезжаете сейчас же? Что ж, очень гуманно с вашей стороны. Евгений Филиппович несомненно это оценит и будет вам очень благодарен за вызволение из узилища! Ждем вас, и он, и я. Извините за беспокойство, уважаемый Петр Иванович. Служба уж у нас с вами такая!

Загрузка...