Чернобыльский дневник (1986–1987 гг.). Заметки публициста

«Я все специально позабываю»

— Наташа, как встретили тебя дома?

— Мама плакала, жизнь проклинала. А папа чуть не задушил. Так обнимал. Он с нами на вокзале встретился. Он не знал, что я приехала. Внезапно встретился. Я его первей бабушки увидела и закричала. Он на работу собрался ехать. Бежал ко мне… Холодно так было. Он в шубе, в шапке. Снег крутился.

— А друзья как встретили?

— Никак.

— Не радовались разве?

— (После долгого молчания). Сначала со мной никто не играл. Подойду, а девочки убегают.

— Почему?

— Заразиться боялись. Им родители приказали…

— А чем заразиться?

— Радиацией.

— Откуда ты знаешь, что родители приказали?

— Девочки сказали. Они сказали, что если до меня дотронуться, то можно заболеть. (Совсем тихо). И умереть можно…

…Наташе Шашковой шесть лет. Таких, как она, называют старушками: взгляд из-подо лба, быстрый, вскользь — и все видит; на взрослых внимания не обращает, дичится — и все слышит; молчит-молчит да и вывезет такое, что только диву даешься. В Припяти жила она с бабушкой. Родители — на севере, на строительстве газопровода. Наташа готовилась к школе: научилась писать, читать и считать.

— А ты знаешь, что такое радиация?

— Знаю. В Припяти станция взорвалась, и газ пошел.

— Какой газ?

— Радиация.

— Ты умеешь писать это слово?

— Да. Я его складывала. У меня есть касса букв. Но с ошибкой складывала.

— С какой?

— Впереди два рэ поставила.

— А почему два?

— Оно рычит. И царапается.

— Ты можешь написать мне это слово так, как ты складывала, с двумя рэ?

— (Опустила голову. Надула губы). Не буду писать. И складывать больше не буду.

— Почему, девочка?

— Плохое слово.

— Чем же оно плохое?

— В начале оно рычит. А в конце буква «я». Это же я, про меня буква. От радиации умирали, я знаю. У одной тетеньки муж погиб, он на станции работал, он хороший был, он был кормилец и поилец, он не виноватый был, что станция взорвалась. (Все это произносит быстро, взахлеб, вытаращив голубые глазенки). И я могла, наверно, умереть от радиации. Но она до меня не дошла. Немножечко не дошла. А до него дошла, до дяденьки, который погиб. А до меня немножечко не смогла. Ее пожарники задержали. И дом наш был немножечко подальше.

— Ты болела?

— Да.

— От радиации?

— Я не знаю. Мы ходили с мамой в больницу. (Замолчала. Теребит подол платья).

— И что мама говорила?

— Что… кровь плохая.

— И ты не согласна с мнением мамы?

— Плохая кровь у плохих.

— С чего ты так решила?

— Ну вот говорят: он хорошей крови, а другой — дурной крови.

— Хороших кровей, Наташа, а не крови. Это другое… Это о породе так говорят… А как ты себя сейчас чувствуешь?

— Я все позабываю.

— Не поняла…

— Позабываю про взрыв. Специально позабываю.

— И ничего-ничего не помнишь?

— (После долгого молчания). Помню.

…Мама Наташи стоит у косяка дверей, вытирая концом фартука слезы. Девочка несколько раз оглядывается на нее. Трудно сказать, что чувствует ребенок в эти минуты: лицо напряженное, глаза растерянные — непривычный разговор, долгий и немного безжалостный по отношению к девочке. Но она согласилась на него и отказывается от предложения отдохнуть. Что-то решает Наташа в эти минуты и для себя, что-то осмысливает…

— И ничего-ничего не помнишь?

— (После долгого молчания, после того, как ушла мама, поймав мой просительный взгляд). Помню.

— А мне можешь рассказать о том, что помнишь?

— (Кивает головой). Ночью соседи прибежали. Разбудили. Бабушка с тетей Машей в коридоре разговаривала. Потом бабуля не спала долго. Охала. И я не спала. То есть спала понарошке. Глаза не открывала, но слушала, как она охает.

— А еще что помнишь?

— Радио как закричит… Днем уже. Ночью бабуля его на всю громкость включила.

— О чем же радио закричало?

— Собирайтесь в эвакуацию.

— Ты боялась?

— Сначала нет. Я ничего не могла понять, а бабушка сердитая была. Бегала по комнате и плакала. Когда на автобусе поехали, я стала бояться.

— Ты плакала?

— Нет. Я думала.

— О чем?

— О приятном.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, приятное, конечно. О маме думала, о папе, о братике.

— А люди плакали?

— Да. Взрослые всегда плачут.

— ?

— У них нервы потрепанные.

— А у детей нервы крепкие?

— (Пожимает плечами). Дети же только играют. У них все понарошке. И дочки-матери понарошке, и школа понарошке, и магазин…

— А взрослые не играют?

— Играют. В карты, в домино, в шахматы.

— И ты считаешь, что у взрослых все всерьез, что они никогда ничего не делают понарошке?

— Не все. Когда детей ругают или научают.

— Шутят…

— (Задумалась. Улыбается). Командовают. Они любят командовать.

— А чему тебя бабушка научала во время эвакуации?

— В песке не играй. Никуда не ходи.

— Командовала понарошке?

— Нет. Она старенькая и боялась. Все про ужасы говорили: ужас, ужас!

— И что ты делала в те дни?

— Что делала… На лавочке сидела. На куриц смотрела. Они все равно в песке рылись. И в ляпки с детьми играла.

— С какими?

— (Недоуменно смотрит на меня). С припятскими, конечно.

— И все?

— Еще хотела и хотела домой.

— Тебе не нравилось в деревне?

— Все боялись радиации. Были одни мамы с детьми. А папы у всех уехали на станцию с бедой воевать. Игрушек никаких не было — все в Припяти остались… Потом жара напустилась.

— А бабушка чем занималась?

— Книгу читала на лавочке.

— Какую книгу?

— Толстую и зеленую.

— Про аварию на станции тебе бабушка рассказала?

— И бабушка. И ребята. У Олега папа герой. Он смелость совершил.

— Проявил.

— И у Толика герой. Толик хотел на станцию убежать. К отцу.

— Зачем?

— Помогать. И за подвигом, конечно.

— Свой подвиг Толик еще успеет совершить, только был бы он трудовым… А папами многие ребята могут гордиться: жизни не пожалели, здоровья не пожалели, чтобы других спасти. Самые трудные часы после аварии достались именно припятским папам…

— Ав магазине одна тетенька кричала, что плевали на атом, он и взорвался.

— Кто плевал, Наташа?

— Не знаю. Кто работал на станции. Кто-то.

— Кто-то плевал… И не только на станции… Я не могу тебе всего объяснить, не сумею, Наташа. Легче говорить о том, что было после: если бы сотни припятских пап не бросились в ту ночь, в ночь аварии, к разрушенному реактору и не сделали все от них зависящее, беда могла быть в сотни раз страшнее…

Наташа не задавала мне вопроса, и все же был вопрос в этом «кто-то». Вопрос вины. Самый больной из всех существующих на земле вопросов. Самый безответный. Но именно девочка и подсказала путь к нему: несправедливо считать виновным каждого, кто работал на ЧАЭС до аварии, забывая при этом, что именно большинство из тех, кто работал на ЧАЭС до аварии, добровольно принесли себя в жертву, оставаясь в зоне и год, и полтора, и два… Ценою жизни и здоровья искуплена вина. Смерть уравняла и правых и неправых, и вряд ли у кого повернется язык утверждать обратное. Но была ли вина? Была…

— А в магазине одна тетенька кричала, что плевали на атом, он и взорвался.

— Кто плевал, Наташа?

— Не знаю…

— Я тоже не знаю, девочка. Здесь, по-видимому, нужно не только историю атома перелопатить заново, но и историю человечества. А мы все бежим…

— У Оксаны тоже папа убежал. Он забоялся. Его из партии выключили.

— Из какой партии?

— Из ленинской. Где коммунисты.

— А кто такие коммунисты?

— (После долгого молчания). Пожарники.

— Знаешь, что некоторые из них тоже погибли? Как герои.

— Знаю. Кругом радиация была. Она насквозь прошла.

— Жалко их, правда?..

— (Вздыхает). И Оксану жалко.

— !!!

— Всех-всех жалко-жалко…

— Надо что-то придумать, Наташа, чтобы атомные не взрывались, чтобы люди не гибли, не становились трусами…

— Мне не придумать. Я же еще в первый класс пойду. (Оживившись). Мне новую форму купили. И портфель. И фартук узорчатый.

— Ты хочешь в школу?

— Очень хочу. И немножечко нет.

— Почему?

— А вдруг двойку поставят.

— За что?

— За стыдно.

— ?

— Стыдно отвечать. Все смотрят и слушают. Другие.

— Всю жизнь человек не только отвечает перед другими за свои слова или на вопросы других, но и проверяет ответы совестью. А еще отвечает за свои поступки и хочет, чтобы за них не было стыдно. И все же стыд — это совсем не плохо, это, наоборот, защита от двойки. Ты уже сегодня ответила на многое… Людям очень нужно знать, что слово «радиация» все-таки пишется с двумя эр, я бы и с тремя написала, а на конце у этого слова буква «я».

— (Недоверчиво). И ошибки не будет?

— Ошибки не будет, потому что это иная орфография…