Чернобыльский дневник (1986–1987 гг.). Заметки публициста

Не горем единым…

Вечерело, когда наш автобус, после утомительной тряски на грунтовых дорогах, остановился. Две лампочки освещали над воротами крупные буквы: «Сказочный». Добро пожаловать!

И справа, и слева — десятки брошенных, перебравших дозы и уже «разутых» автомобилей различных марок и всевозможного назначения. На белых «скорых» отчетливо выделялись даже в сумерках красные кресты — мертвая помощь, мертвое милосердие… «А и впрямь, зачем усопшему сапоги, да еще перед вратами рая?» — мрачно пошутил Рева.

Из письма:[1]

«…И вот поехали мы с ребятами на велосипедах в пионерский лагерь за сказками и сказочницами. Больше за последними. Седьмой класс — самый шухерной возраст. На территорию «Сказочного» проникли без труда — для мальчишек заборов не существует. Смотрим, мать честная: новенькие корпуса, желтенький песочек, цветочки, на стендах всякого веселого зверья из мультиков видимо-невидимо… А ребятишки скучные поотрядно шагают, а сказочницы заспанные и хмурые, а из столовой знакомый перестук алюминиевых ложек доносится. И все же мы тогда пожалели, что уже не можем отдыхать в этом лагере».

К автобусу подошел человек в военном, проверил документы и содержимое салона: «Артисты — это хорошо, не горем единым жив человек…» Едва въехали на территорию пионерлагеря, ставшего общим домом для тех, кто участвовал в ликвидации последствий аварии, как нас снова остановили: нужно переодеться. На импровизированном складе со стенками из толстой полиэтиленовой пленки приветливая женщина выдала нам тапки, белые; похожие на медицинские, шапочки и такого же цвета костюмы Пришлось тоже начать с ликвидации — прически, чтобы упрятать волосы, затем закатать рукава куртки и подвязать бечевкой брюки, оказавшиеся на два размера больше. Признаться, я была несколько разочарована перспективой предстать перед публикой в таком наряде — читать стихи!.. а может быть, даже и танцевать…

Я приехала в «Сказочный» с маленьким, но выносливым и поэтому живучим коллективом дискотеки: Александром Демидовым — «великим пересмешником» и очень серьезным человеком; Игорем Чепиком — специалистом по самой неблагодарной работе (слайды, свет, звук…), отправившим жену в Ижевск рожать второго сына; Игорем Ревой — добровольным беззарплатным помощником. Вместе с дискотечниками работал и Михаил Назаренко — руководитель студии любительских фильмов «Припять-фильм». Нередко, как и в этот вечер, к группе энтузиастов присоединялась Любовь Сирота — для поднятия духа…

Из письма:

«После аварии «сплоченный» коллектив Дворца культуры разъехался, разбежался. Демидов остался. Остался Чепик. Директор ДК от нечего делать сидел в профкоме и перекладывал бумаги. Демидыч добыл автобус, оформил в Припять пропуски и вывез аппаратуру, слайды, пленки. Вскоре стал крутить дискотеку в Полесском. Кое-кто посмеивался: тоже мне работенка… кто пойдет сейчас на танцы? Пошли. И свадьбы справлять стали прямо в Полесском (ребята обслуживали первую свадьбу припят-чан). Тут и начальник объявился: ДК функционирует, ДК действует денно и нощно, правда, не добавлял: в лице Демидова, Чепика и Назаренко. А без них ничего бы не было…»

Автобус подрулил к танцплощадке. В новеньких корпусах горел свет. На желтеньком песочке — рукотворные горы ботинок под полиэтиленом: вахтовики переобувались ежедневно. Поливальная машина тщательно мыла асфальтированные дорожки. Из столовой вместе с ароматными запахами — обслуживание ресторанное! — доносился стук ложек. Со стендов удивленно смотрели крокодил Гена, Чебурашка, Винни-Пух… Всюду сидели и стояли такие же, как мы теперь, белые люди — больше мужчины, изредка — женщины. О дискотеке знали заранее и ждали. К нам подходили запросто, здоровались, называя на «ты». Здесь так принято. Здесь другие отношения. Здесь — все! — другое, опровергающее и разрушающее привычные догмы и каноны «мирной» жизни за зоной, хотя это другое — тоже жизнь, и не перевернутая, а единственно возможная в сложившихся обстоятельствах, добытая печальным опытом и прозрением души. Я давно забыла о своем разочаровании, жадно вглядываясь в особых людей, — таких лиц я еще не знала… Все казалось необычным, очень правильным и непорочным, почти фантастическим, как перед чудом… И оно действительно свершилось для меня: встреча с другом. Мы не виделись три месяца, а передо мной стоял совсем другой Павлюк: пунктирная улыбка с трудом разжимала бесцветные губы, оставляя глаза неподвижными и разжиженными, отчего лицо приобрело какое-то новое, непривычное выражение. Оно было неприятным и в то же время вызывало чувство жалости и неловкости. Я потом скажу ему об этом…

— Вначале, в мае-июне, со станции возвращались без улыбок. Даже таких, как теперь, не было… Жара. Духота невыносимая — все окна закупорены. Работали в очках, респираторах и засупоненных костюмах. Тяжелые условия, тяжелая работа. И все неузнаваемо: развалено, разбросано, искорежено, перед входом на АЭС образовалось болото, грязь, как сметана, — делали заградительную стенку. Но страшнее всего неопределенность… С первого дня эвакуации и по сегодняшний день — неопределенность. И еще долго — неопределенность, во всем… Нас эвакуировали в Бобер. Дом маленький, там своя семья — некуда лечь, нечем укрыться. Поехали к матери в Романовку. В поезде встретился с братом, зашел с семьей в наш вагон. Приехали. И стали ждать. Радио молчит. Телевизор беспечен. А сердце тревожится. Поехали к начальнику гражданской обороны Дзержинского района. Он дозвонился в наш горком в Полесском. Отвечают: пусть едут в свои организации и там решают. Приехали. В Полесском безвластие. Всем дают открепление — и езжайте, куда хотите. И подпись: Брюханов! А куда с этой филькиной грамотой?! Поистине чудеса в решете: дыр много, а вылезть некуда. Вернулись к матери. И опять ждем. Заболела жена. Потом дочь — температура высокая, сыпь, лимфоузлы увеличены. Вот тут-то и я прозрел: надо быть там, это серьезно и надолго… И с десятого июня по двадцать пятое июля безвылазно работал то в Иловнице, то в Чернобыле, то на станции… Результаты же пока минимальны: мы привыкли — шапками закидаем, а здесь не шапки, а головы нужны. И много-много рук. И средств…

Из письма:

«…Те, кто уехал в другие города и уже оклемался, видят свою перспективу, строят житейские планы. А те, кто работает ТАМ, даже не знают, что будет завтра. В прямом смысле слова. Информации почти никакой. Правдивой и того меньше. По-прежнему угнетает несправедливость. По-прежнему организованный беспорядок».

— Живем одним днем. И лучше всего дело делать, быть со своими, — продолжает Василий. — Вот и делали свою работу, у кого было дело. А у кого не было, ждали зарплату сидя. Да и теперь так… Может быть, «сидячие» и краше улыбаются, не приглядывался.

Только сейчас я заметила, что вокруг собралось множество людей. Они сидели тесным белым кругом на низеньких скамеечках вокруг танцплощадки. Мелькнула бредовая идея: заставить всех улыбаться…

Заиграла музыка. На экране поплыли кадры нашего фильма о Припяти двухлетней давности (я писала сценарий, а Михаилы — Бадаев и Назаренко — снимали) — теперь это исторический документ, аргумент за — созидание, за — красоту, за — милосердие, за — улыбку мыслящих, чувствующих, живущих не единым днем и даже не единым веком, а прошлым, настоящим и будущим в нерасторжимом единстве. Сколько раз мы смотрели его «до»? Пять, десять… И уже не раз «после». А все, как впервые, сейчас: встает солнце! поет на чьем-то балконе, взлетев на перила, разноцветный петух! дрожит на розах роса! спешат к автобусным остановкам — с улыбками! — припятчане… Утро молодого города. Бывшего.

Из письма:

«По-разному относились припятчане к своему городу. Одни: провинция, дыра — никаких развлечений, кинотеатр забит, в бассейны не попадешь… Другие: квартира, дача, машина, гараж, хорошая зарплата — жить можно. Третьи: природа, грибы, ягоды, рыбалка, охота! Для родившихся — место, с которого начинается Родина. Для меня: моя школа, мое ПТУ, моя работа, мое любимое занятие — дискотека. Все родное: улочки, закоулки и округа на десять верст. Первые настоящие друзья появились здесь, первое чувство — здесь… Ощущал свою нужность, свою значимость. Сейчас в большом и чужом городе я песчинка. Никому до меня нет дела. А Припять давала практически все. С этим душа не хочет, не может и не расстанется никогда».

Всхлипывают женщины.

Курят мужчины.

Распахни широко окно! — там как будто идет кино, где у каждого тысячи дел и забот. Ты увидишь, как вдруг мелькнет за падением новый взлет, — это все эпизод, эпизод, эпизод…

Все продумали дискотечники. И эта песня, сопровождающая фильм, их — умышленная! — находка. Может быть, безжалостная? Или необходимая? Или единственно возможная именно потому, что не горем единым… За этими слезами не горе прячется, или. вернее — не только горе…

И пускай не на каждый вопрос мы находим ответ в том кино, где сценарий написан судьбой, — только, как бы порою для нас не сложился сюжет, надо быть нам в любом эпизоде собой!..

— Приехал в «Сказочный» мужик: помогите! Из Орла прилетел человек на самолете вместе с грузовиком. Водитель. Несколько дней мотался по округе, искал «хозяина», который его вызвал. Так и не нашел. Видно, «хозяин» в больнице… Пришлось человеку возвращаться обратно. А мужик хороший! Все твердил: ребята, я вынужден вернуться, никуда не берут, вынужден вернуться… Очень переживал. Запомнился он мне, жаль, имени не знаю. Хороший мужик…

Закусила губу Люба Сирота, сидит в лягушечьей позе, подавленная и некрасивая. А ведь красивая женщина. Еще несколько минут назад была красивая… Не видит себя со стороны. Да и кто смотрит сейчас с этой самой стороны, когда беда по всем прошлась, всех зацепила, перетрясла и просеяла — другое дело, что — ветер унес, что — осталось. Здесь нет посторонних: каждый о своем плачет, да сидят вместе; разная цена слез, да беду на горбу вместе выносят. Хотя куда вынесешь, когда она вздыхает так, что лес клонит. Саркофаг разрушенный реактор похоронит, а горе, горечь останется. В непосторонних. Сопереживших. Вот и прополаскивают дискотечники эту горечь, чтобы чистой была, тихой, глубинной; прорвется с криком наружу — погубит человека: озлобит, лишит чести и достоинства.

Медленно сменяются кадры — тоже идея дискотечников, опытны, удачливы их находки! А может быть, так замедлилось время? Здесь замедлилось. Перестало быть посторонним. Взялось помогать… Только этого никто не замечает потому, что время — для них — стало одним бесконечным рабочим днем и будет таковым, пока не одолеют себя — беду не одолеют. В этом — помощь и смысл непостороннего времени. Саркофаг — не обыденная церковь, что — так же — строилась миром, по обету, в одни сутки. У нас другой обет… Неопределенность же — вина не времени, а людей, «сидящих», из которых плач смехом прет, потому что они над белым кругом, над временем — сами по себе…

Сегодня это выяснено точно, что всей планеты нашей племена — мы с вами — цепочка, живая цепочка, идущая сквозь времена… Мерцают неразгаданные выси, со звезд струится ветер ледяной, и жизнь во вселенной, быть может, зависит от этой цепочки земной!..

Из письма:

«Никогда не делал Демидов дискотеку ради дискотеки. Вам музыку — пожалуйста: звучит, современная, но не суржик, не шлягер, а та, которую слушаешь не ногами, а ушами. Слайды — пожалуйста: посмейтесь — над собой, узнайте то, чего еще не знали, учитесь видеть. К нему тянулась молодежь. Он чувствует момент. Вот почему дискотеку ждали и после аварии и в Чернобыле, и в Зеленом Мысе, и в «Сказочном». На работе люди разбросаны по углам, по точкам. Музыка собирает их вместе, заставляет думать…»

Как сквозь сон, слышу свою фамилию и не могу понять, в чем дело. «Иди читай, — шепчет Василий, — тебя ждут». И я иду, чувствуя в ногах предательскую слабость: это особое ожидание — без недоверия, но и без любопытства — наудивлялись… а что я могу сказать и как сказать после этих кадров и песен, чтобы не обмануть ожидание, задеть опять же за глубинное? Теперь только честь чести верит на слово, а тем более здесь… Но мое дело — слово, в нем — моя боль, моя правда, мое прозрение. Совпадут ли? Мы одеты одинаково, уравнены ситуацией, но не идеалами, хотя многие действительно общие; мы жили по-разному «до» и будем по-разному «после», каждый — со своим смыслом жизни, хотя опять же в этом смысле и много общего. Сегодня, в этот час, все настоящее в нас — общее — должно совпасть, чтобы завтра — могло совпасть, потом — совпадало чаще и чаще. Все зависит от совпадения… Даже вселенная… Дрожит в руках микрофон. Начинаю читать — дрожит голос, чужой, отдельный от меня голос. Дрожат колени. Дрожит все внутри. Это не от страха. Каждый день во мне что-то меняется, перетекает из одного состояния в другое; сегодня я уже другая, но еще не та, которой буду, которой стану; я могу стать всякой, как и эти люди, — все зависит от переоценки ценностей, происходящей в нас. Многое может изменить слово! И в этот изменчивый белый круг меня поставили и случай, и судьба, и смысл жизни: нет права вымолвить слово, которому не поверят…

…Усаживаюсь на свое место между Любой и Василием. Со всех сторон несут… апельсины. Вместо цветов (сейчас цветы не рвут). Они уже не умещаются в руках, и мы складываем оранжевые витаминные шары на колени. Как хотелось тогда передать апельсин водителю из Орла, Вере Романовне Царенок, приютившей мою семью после эвакуации, родившемуся двадцать шестого июня Андрею Павлюку, не дождавшейся на свадьбу отца Ирине Ситниковой…

А дискотечники держат паузу: люди говорят друг с другом, люди улыбаются.

Из письма:

«Демидыч, конечно, артист, но он любит людей. Этим все объясняется. Его не интересует: плохие или хорошие пришли на дискотеку. С чем уйдут? Он предан своему делу».

Начались танцы. Василий стал прощаться: завтра чуть свет — на работу.

— Разрядка нужна… На работе постоянно в напряжении. Ни о чем не думаешь, кроме работы. Но после такого… — Он надолго замолкает. Я не тороплю — здесь и так скупы на слово. — Короче, пока не потеряешь — не оценишь… Жестокая философия, но верная. Все надо пережить с достоинством. Теперь все же и живем в другом ритме — вахтовом: станция — больница — станция — больница. Пока тебя приводят в порядок, хотя нашему здравоохранению только камни лечить, отходишь помаленьку. Начинаются воспоминания. Копаешься в житейских своих ошибках, неудачах и удачах. Тоскуешь о семье, сына уже месячным увидел… И всех жалеешь. От этой жалости рвешься снова на работу. Такая метаморфоза.

Я иду проводить его. С удивлением замечаю в стеклянном крыле столовой кровати. Спрашиваю.

— Как тебе сказать… Лагерь переполнен. В этом аквариуме спят орсовские работники. Женщины. Мужики стараются проснуться пораньше, чтобы не пропустить момент, когда встают женщины. Зрелище потрясающее… — Василий улыбается. — Одичали мы здесь. Но женщины не обращают внимания, хотя знают, что за ними наблюдают. Может, это просто женские хитрости. За это время некоторые одинокие вышли замуж. Распались непрочные семьи. Все логично. Всем хочется тепла. Настоящего хочется. Когда я вернулась, по танцплошадке, сцепившись руками, мчался белый хоровод. Любимая пляска дискотечников. Когда все вместе. Когда за руки. Когда нельзя не улыбнуться.

Из письма:

«… какие мы песни пели, возвращаясь из «Сказочного»!? О Родине. Народные. Оказалось, что все знают слова. Научились еще в детстве от бабушек и матерей. Танцевали под модные ритмы, а песни эти помнили, жили-то с ними.

Когда летел обратно в Ригу, видел как на ладони все четыре блока и город. Трасса из Киева на Минск как раз над Припятью проходит. День был солнечный, на небе ни облачка. Вцепился в кресло и сидел…»