Чернобыльский дневник (1986–1987 гг.). Заметки публициста

Должностная болезнь

29 июля 1987 года судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда Союза ССР под председательством члена Верховного суда СССР Р. К. Бризе с участием государственного обвинителя — старшего помощника Генерального прокурора СССР Ю. Н. Шадрина завершила в Чернобыле рассмотрение уголовного дела бывших руководителей Чернобыльской атомной электростанции (АЭС). Начальник АЭС В. Брюханов, главный инженер станции Н. Фомин, заместитель главного инженера А. Дятлов сурово наказаны. Осуждены к разным срокам лишения свободы еще два бывших работника 4-го энергоблока, а также инспектор Госатом-энергонадзора СССР. Серьезным уроком, строгим предупреждением против расхлябанности, недисциплинированности, безответственного отношения к выполнению служебных обязанностей прозвучал приговор виновникам аварии. Отсутствие взаимной требовательности, беспринципность привели к тому, что среди руководителей АЭС и части специалистов сложилась атмосфера вседозволенности, благодушия и беспечности. Все это способствовало возникновению аварийной ситуации, обусловило неумелые, нерешительные действия персонала в экстремальных условиях. (Из сообщения ТАСС)

Приняв решение о проведении испытаний на четвертом энергоблоке перед выводом его в плановый ремонт, Брюханов, Фомин и Дятлов не согласовали проведение этих работ в установленном порядке, не проанализировали все обстоятельства предстоящего эксперимента, не приняли необходимых дополнительных мер по обеспечению безопасности.

(Из приговора суда)

Вновь и вновь вчитываюсь в строки приговора — возвращаю прошлое в сегодняшний день, пытаюсь осмыслить причины трагедии Чернобыля. Должностные лица, отвечающие за надежную эксплуатацию атомных электростанций, отделались легким испугом… Должностные лица, не справившиеся со своими обязанностями на Чернобыльской АЭС, наказаны. Их считанные единицы — вина многолика. Но даже не это главное. Наказан ли порок? Вырваны ли его корни? И, наконец, найдено ли средство против возбудителей должностной болезни, долгое время находивших у нас благодатную почву для разрушения здоровья общества?..

Должностная болезнь — не досужий вымысел, не образное выражение, а самая что ни на есть зараза, распространяющаяся не одно столетие: реальное существование служебной лестницы во все времена предполагало и ноги, которые будут по ней подниматься. Должностное продвижение получило и другое название: служебная карьера! Добившись чина, человек практически больше не нуждается ни в каких положительных качествах — они предполагались как само собой разумеющееся. Отсюда не человеко-, а — чинопочитание.

Маленький чиновник исповедовал стиль руководства большого чиновника, жил не видением, а «слепой» верою: подперто — не валится, пришиблено — не пищит. И получал вознаграждение не за труд, а за службу, за эту веру. Но, как известно, чего глазом не досмотришь, то мошною доплатишь. И доплачивали — из чужого кармана.

Кто же легче всего преодолевал ступеньки служебных лестниц? «В России нет выборного правления, а правят не только одни богатые и знатные, но самые худшие из них. Правят те, кто лучше наушничает…, кто искуснее подставляет ножку, кто лжет и клевещет… льстит и заискивает», — писал В. И. Ленин в 1903 году.

Почему чиновник чаще всего был недосягаем? Потому, что окружал себя порукой, а свою деятельность тайной, придавая этим вес собственной персоне и значительность незначительности того, что делал. «Правят тайком, народ не знает и не может знать, какие законы готовятся, какие войны собираются вести, какие новые налоги вводятся, каких чиновников и за что награждают, каких смещают», — продолжает Ленин свою мысль в той же статье «К деревенской бедноте».

После революции, выдвинувшей в первые ряды людей иного качества, в короткий срок произошли такие грандиозные изменения, что в социализм, реальный социализм, и коллективное руководство поверили не только массы и сомневающиеся, но и враги. Однако и после формирования нового аппарата правления беспокойство Ильича не исчезло: «…улучшить наш аппарат, который из рук вон плох. Он у нас, в сущности, унаследован от старого режима, ибо переделать его в такой короткий срок, особенно при войне, при голоде и т. п., было совершенно невозможно…»

Не разноречивость точек зрения и даже убеждений волновала Ленина — состоятельность, дееспособность, образованность каждого. И еще: «…необходима именно культура… ничего нельзя поделать нахрапом или натиском, бойкостью или энергией, или каким бы то ни было лучшим человеческим качеством вообще».

Для обновления госаппарата вождь ставил триединую задачу: учиться, учиться, учиться, чтобы «наука у нас не оставалась мертвой буквой или модной фразой… чтобы наука действительно входила в плоть и кровь, превращалась в составной элемент быта вполне и настоящим образом». Шел 1923 год. Ильич работал над политическим завещанием: «…нужно, чтобы лучшие элементы, которые есть в нашем социальном строе, а именно: передовые рабочие, во-первых, и, во-вторых, элементы действительно просвещенные, за которых можно ручаться, что они ни слова не возьмут на веру, ни слова не скажут против совести, — не побоялись признаться ни в какой трудности и не побоялись никакой борьбы для достижения серьезно поставленной цели».

Все сказанное (а это лишь малая часть) относится к ленинской кадровой политике. Это программа, призванная покончить с должностной болезнью, служебными лестницами и чинопочитанием.

Знал Ильич и трудности реализации программы человекопочитания: «…сопротивление нужно будет оказать гигантское… настойчивость нужно будет проявить дьявольскую… работа здесь… будет чертовски неблагодарной; и тем не менее я убежден, что только такой работой мы сможем добиться своей цели, и, только добившись этой цели, мы создадим республику, действительно достойную названия советской, социалистической и пр., и пр., и т. п.»…После смерти Ленина правление государством фактически перешло в руки Сталина. Административно-приказная система управления после национализации частной собственности обнаружила, что получила невиданную дотоле возможность распоряжаться практически всеми средствами производства. Упустить такую возможность при еще не отработанных экономических механизмах и демократических методах — значило погибнуть: передать свои функции народовластию. Поддерживая и защищая власть Сталина, бюрократия защищала себя, свою власть, свое благополучие. Укрепляя аппарат насильственного управления государством, Сталин укреплял свое право на единоначалие. Определяя качество госаппарата, бюрократия безболезненно подменяла экономические интересы народа идеологическими догмами, при которых основой личности становилась политическая позиция. Это в корне противоречило марксизму: человек — продукт общественного, социального развития. Так зарождался Чернобыль (получивший свое логическое завершение в годы застоя) — экономический, социальный, духовный…

Оперируя сегодня такими понятиями, как культ и застой, отделяя одно от другого, мы в то же время ясно осознаем, что это не столько причина и следствие, сколько единство противоположностей. Отсюда и похожесть двух периодов при всем кажущемся их различии: укрепление бюрократического аппарата, отсутствие гласности и демократии, попрание справедливости и злоупотребление властью, процветание лжи, догматизма, разрушение личности.

Все, с небольшими косметическими изменениями, возвращалось на круги своя: маленький чиновник исповедовал стиль большого чиновника, защищая не идеалы социализма, а интересы собственного благополучия, неизбежно обрекая общество на чернобыли.

Да, сегодня нам нужны не просто начальники всех рангов и мастей — нам нужны лидеры ленинской закалки и выучки. Нужны не культы, иконы, идолы, а живые личности. И все одной масти — по сути. И все одного ранга — граждане социалистического Отечества. Не место красит человека, а человек место. Этой пословице нужно вернуть справедливость на деле, чтобы процессы перестройки стали необратимыми. Наступило время, когда можно и жизненно необходимо учиться коммунизму, — безграмотность народа — это и его бессилие перед чернобылем, культом, застоем.

…За два с небольшим месяца до аварии директору Чернобыльской атомной электростанции исполнилось пятьдесят лет. Партком с помощью редактора радиовещания ЧАЭС подготовил для местной газеты статью «Ответственность»: «…Старожилы города и ветераны предприятия помнят, как морозным февральским днем 1970 года был забит первый колышек на месте будущего гиганта атомной энергетики. С тех пор каждый день и каждый час его жизни были прочно связаны с ведением строительства и пуском всех действующих блоков…»

Физический пуск первого блока состоялся в августе 1977 года. Впервые загрузка реактора и основные эксперименты по пусковой программе были выполнены на двадцать пять суток раньше предполагаемого срока. Двадцать второго января 1978 года от Л. И. Брежнева была получена поздравительная телеграмма. Указом Президиума Верховного Совета СССР и Украинской ССР четырнадцать работников станции были награждены высокими правительственными наградами. В 1979 году был пущен второй блок, номинальная мощность которого освоена за пять месяцев (первого блока — за восемь месяцев). Получена поздравительная телеграмма от Президента Академии наук СССР А. П. Александрова «с освоением номинальной мощности II блока в рекордно короткие сроки». За досрочное освоение первой очереди ЧАЭС двадцать шесть работников были отмечены правительственными наградами. В 1980 году «ЧАЭС выполнила директивное задание десятой пятилетки по выработке 32,1 миллиарда киловатт-часов электроэнергии 13 декабря, а 17 декабря важный пункт повышенных социалистических обязательств по выработке 13 миллиардов 550 миллионов киловатт-часов электроэнергии в честь XXVI съезда КПСС».

I и II очереди включают два энергоблока электрической мощностью 1000 мВт и тепловой — 3200 мВт каждый, с раздельными помещениями для реакторов, вспомогательного оборудования, систем транспортировки топлива и пультов управления реакторами, с общим машинным залом и помещением для газоочистки и системы подготовки воды. Все оборудование изготовлено на отечественных заводах: генераторы — в Ленинграде, реакторы — на Ижорском заводе, турбины — в Харькове. «Достоинством канальных реакторов (РБМК) является возможность перегрузки топлива при работе без снижения уровня мощности».

…После сооружения в 1954 году первой в мире атомной электростанции в Обнинске началось создание опытно-промышленных энергоблоков: с водо-водяными реакторами (ВВЭР) на Нововоронежской АЭС и урано-графитовыми (РБМК) на Белоярской атомной электростанции. Эти два типа реакторных установок имеют существенные технические отличия. Страны СЭВ отдали предпочтение первому виду, причем преимущественно ВВЭР-440, так как опыт эксплуатации энергоблоков 440 мВт свидетельствует, что практически все основное и вспомогательное оборудование имеет проектную характеристику эксплуатации, в проектных пределах находится и надежность оборудования (Козлодуй в Болгарии, Пакш в Венгрии, Норд в ГДР, В-1 в Чехословакии). В каждой из соцстран практически по одной атомной, если не считать маломощную АЭС Рейнсберг в ГДР. После аварии на Чернобыльской АЭС СФРЮ объявила мораторий на строительство атомных электростанций до 2000 года (единственная электростанция — атомная — Кршко введена в эксплуатацию в 1981 году).

Мы стали использовать оба вида реакторных установок: ВВЭР — Кольская, Армянская, Ровенская, Южно-Украинская АЭС, РБМК — Ленинградская, Смоленская, Чернобыльская, Курская АЭС.

Рассказывает начальник группы рабочего проектирования ЧАЭС института «Гидропроект» имени С. Я. Жука Владимир Иванович Фаустов: «Конечно, в целом проект станции еще не отшлифован, имеют место недоработки, коллизии и т. д. Институт и ГРП проводят большую работу по улучшению качества документации и, если проанализировать динамику выпуска дополнительных чертежей, вызванных недоработками проекта, то увидим следующую картину: на третьем энергоблоке было выдано 1600 штампов чертежей, что потребовало дополнительного расходования почти 750 тысяч рублей строительно-монтажных работ. На четвертый энергоблок — 650 штампов и соответственно 400 тысяч рублей. Хочется надеяться, что общее количество таких чертежей по пятому блоку не превысит 400–500 штампов».

Для изготовления корпусов реакторов водо-водяного типа нужна специализированная машиностроительная база. Оборудование для реакторов уранографитового типа можно было готовить на уже имеющихся заводах. Поэтому энергетические мощности в десятой пятилетке росли в основном за счет энергоблоков с водо-графитовыми реакторами. Но предполагалось, что после строительства «Атом-маша» (предполагаемая проектная мощность 6–7 блоков в год) основными станут блоки с реакторами водо-водяного типа. Параллельно же можно продолжать работу над совершенствованием технико-экономических показателей РБМК, повышением их надежности. А так как желание иметь много побеждало желание думать, то основное совершенствование касалось в первую очередь роста единичной мощности энергоблоков любого типа (ВВЭР — 1000, РБМК — 1000), затем роста общей мощности каждой АЭС и, как результат, — рост суммарной мощности всех атомных электростанций страны.

Гигантомания не обошла и Чернобыльскую АЭС: еще только начиналось строительство пятого блока, а кабинетных мечтателей уже не удовлетворяли шесть блоков-миллионников на одном берегу Припяти, — фантазия перенесла их на другой берег, где должна вырасти ЧАЭС-2… А маленькие чиновники начинали гадания: кто займет кресла администрации новой атомной? Но вернемся к юбилейной дате директора и статье о нем: «Прожитые им годы могут послужить каждому ярким примером беззаветного служения… Он внес большой вклад в обеспечение надежности и безаварийной работы…»

В 1984 году был введен в эксплуатацию четвертый энергоблок. Директор ЧАЭС, выступая на митинге, сказал: «С пуском третьего блока в 1981 году мощность нашей атомной достигла трех миллионов киловатт, в то время как мощность всех атомных станций стран членов СЭВ составляла чуть более четырех миллионов киловатт. Нормативная продолжительность строительства третьего блока — 72 месяца, то есть по сравнению с первым блоком уменьшилась на 20 месяцев. Энергоблок строился по унифицированному проекту, в котором учтены современные требования безопасности АЭС. И вот новая победа — четвертый энергоблок, практически во всем повторяющий своего предшественника…»

Сегодня там, где был четвертый энергоблок, — саркофаг, или объект «Укрытие», — комплекс защитных сооружений поврежденного реактора. Уложено около 300 тысяч кубометров бетона, смонтировано свыше 6 тысяч металлоконструкций. Для сравнения: при сооружении третьего блока уложено свыше 192 тысяч кубометров бетона и железобетона, смонтировано более 17 тысяч строительных конструкций и более 110 тысяч кубометров сборного железобетона — освоено почти 360 миллионов рублей. Около 400 миллионов рублей и сметная стоимость четвертого энергоблока. И никакими миллионами не оценишь человеческие потери…

Но урок не пошел впрок: и «Укрытие» поспешили назвать победой, и победный флаг повесили. «Укрытие»… Даже самим названием вновь посмеялись над нами: все забыто — шито-крыто, работают три блока, «будущее — за чистым производством — атомной энергетикой: крупные промышленно-городские агломерации катастрофически загрязняют атмосферный воздух окислами серы, азота, углерода, летучей золой; на электростанциях, работающих на угле, серьезная проблема: где хранить шлак и золу, так как производство каждого киловатт-часа сопровождается получением ста с лишним граммов шлака и золы; атомные электростанции воздуха не загрязняют и помогут улучшить условия защиты окружающей среды крупных населенных районов». И лозунг повесили: «70-летию Октября — надежную безаварийную работу!» И девиз усвоили: кадры решают все! Только, помнится, и раньше писали про кадры. Вот, например, отрывок из статьи директора Чернобыльской АЭС «Кадровая политика на ЧАЭС»: «Оценка работы любого руководителя коллектива или общественной организации определяется прежде всего тем, как поставлена организаторская и воспитательная работа с людьми, как организован их труд на рабочем месте. В этом направлении нами уже в течение ряда лет ведется постоянная, кропотливая работа, что, конечно, дает свои положительные результаты…

В работе с кадрами постоянно опираемся на партийные, профсоюзные и комсомольские организации и на ряд других общественных советов: общественные советы профилактики правонарушений, советы мастеров, советы бригадиров, общественный отдел кадров, общественная юридическая консультация, советы наставников, кадровая комиссия при партийном комитете, совет ветеранов войны и труда, совет молодых специалистов». В этих двух абзацах — вся та кипучая административно-бюрократическая деятельность, которая и приводит к чернобылям. И ничего не изменится, пока «главными воспитателями» были и остаются люди некомпетентные, без чести и совести. Вот лишь один пример. За злоупотребления служебным положением был переведен из исполкома на ЧАЭС — из заместителей председателя исполкома в заместители директора станции по кадрам — «воспитатель масс», смело клеймивший после аварии ее виновников — из числа подчиненных, спеша спрятать в «Укрытие» и свою несостоятельность. Впрочем, он ли один?

На имя Генерального прокурора СССР (теперь уже бывшего) пришло письмо такого содержания. «…Пишет вам лейтенант срочной службы Гангнус Петр Александрович, прикомандированный к чернобыльскому управлению строительства 605 с 6 июля 1986 года.

Моя гражданская специальность — инженер-астроном-геодезист. Последние два года (сразу же после окончания института) я занимался в ЦНИИГАиКе (Центральный научно-исследовательский институт геодезии, аэрофотосъемки и картографии) — в лаборатории космической геодезии. Помимо этого преподавал вычислительную технику в своем бывшем институте — МИИГАиКе — и учился на механико-математическом факультете МГУ.

Как специалист, я был абсолютно не нужен в Чернобыле. Меня переквалифицировали в дозиметриста: дали табличку на грудь «лейтенант-инженер дозиметрического контроля» и пообещали научить, как работать — в процессе самой работы.

Итак, 12 июля я вышел на работу на ЧАЭС.

Инструктаж по технике безопасности со мною проведен не был».

Здесь хочу прервать письмо, чтобы познакомить читателей с несколькими фактами. Передо мною две газеты: «Советская культура» от 15 мая 1986 года и «Трибуна энергетика» от 22 сентября 1987 года. Первая, уже пожелтевшая, хранит документ: выступление М. С. Горбачева по советскому телевидению. «Благодаря принятым эффективным мерам сегодня можно сказать — худшее позади. Наиболее серьезные последствия удалось предотвратить. Конечно, под случившимся рано подводить черту. Нельзя успокаиваться. Впереди еще большая, продолжительная работа. Уровень радиации в зоне станции и на непосредственно прилегающей к ней территории сейчас еще остается опасным для здоровья людей». И далее: «Совершенно ясно: вся эта работа займет немало времени, потребует немалых сил. Она должна проводиться планомерно, тщательно и организованно. Надо привести эту землю в состояние, абсолютно безопасное для здоровья и нормальной жизни людей».

Вторая газета и через год рассказывает о привычном: «Особенно эффективны «Дни техники безопасности и культуры производства» на промпло-щадке III энергоблока АЭС, там, где сконцентрированы большие силы строительных подразделений. Помимо радиационной безопасности на «горячем» объекте максимум внимания сотрудники отдела техники безопасности уделяют и выполнению строителями правил техники безопасности, культуре производства, что, в свою очередь, во многом способствует безопасности ведения работ». И далее: «…имело место повреждение изоляции трубопроводов рабочими, вызывала тревогу захламленность территории, неправильное хранение лакокрасочных материалов… неисправность сварочных аппаратов, токоведущие их части были открыты… рабочие здесь работали без защитных касок… отсутствовали средства пожаротушения… Многие трудились на объекте, не имея удостоверения на право работ с кранами… рабочие не имеют доступа к работам на высоте».

Нет порядка, нет спокойствия и на самой атомной станции. Продолжаются аварийные остановки реакторов и пожары, последний, принесший десятки миллионов рублей убытков, произошел летом 1988 года.

А теперь вновь вернемся к письму лейтенанта Гангнуса.

«10 дней все офицеры-годичники жили в Чернобыле. Первое время ходили без респираторов. Нам их не выдавали. Респиратор выдали только 11 июля. Накопителей сначала тоже не было. Таким образом, некоторая начальная доза оказалась неучтенной.

Мне накопитель выдали 11 июля. С этой даты до 22 июля набежало 7 рентген. С 22 июля по 11 августа набралось 15,4 рентгена. Я работал районным дозиметристом в шестом районе — самом близком к четвертому блоку. 11 августа мне выдали новый накопитель, и пришлось дальнейшую дозу учитывать только по дозиметрам-«карандашам». Когда доза по «карандашу» набралась 7,28 рентгена, меня вывели со станции. Я полагал свою суммарную дозу равной 27,28 рентгена (учитывая, что по второму накопителю в район была сообщена ошибочная доза: 13 рентген вместо 15,4). Однако меня никто не выводил из тридцатикилометровой зоны. И еще 35 дней я работал в Чернобыле бытовым дозиметристом.

В бытность мою районным дозиметристом, пришлось сталкиваться с удивительной беспечностью. Люди курили, снимали респираторы, отправляли естественные потребности в опасной зоне, работали без рукавиц. Впрочем, рукавиц часто не было. Их не выдавали. Иногда не было даже респираторов. Ни одному работнику района не выдали очки. Начальник дозконтроля Лызов сказал, что пыли в районе нет. Наверное, из кабинета видней. А у меня на руках бывали радиационные ожоги. Иногда проверить загрязненность спецодежды было невозможно — прибор (ДРБ) зашкаливало на всех поддиапазонах. И эти данные есть в журнале. После работы порой нельзя было помыться — из крана шел кипяток (как в доме, где мы жили, так и в санпропускнике).

В качестве бытового дозиметриста я увидел следующее. Существовали целые организации (Укр-спецстальконструкция, Спецмонтажмеханизация), более месяца работающие на станции и не знающие о существовании санпропускников. Более месяца они ходили в безумно грязных спецовках. Руководство первого и второго районов систематически везли людей с работы мимо санпропускников. В санпропускниках никто не имел своих шкафчиков. На шкафчиках не было замков. Процветало воровство. Не вытирали пыль (радиоактивную!). Люди в одежде (из районов, расположенных вокруг четвертого блока) ходили через душевые, даже не снимая ботинок.

На складах было сколько угодно респираторов, но не на станции. Две трети спецодежды, принимаемой управлением строительства 605 от поставщиков, имели размеры 56 и более. Спецодежды с клапанами не было вовсе. Одежду в санпропускники возили в открытой машине — и чистая одежда уже в дороге становилась грязной. Мне не раз давали настолько грязную одежду, что в ней даже в район идти было нельзя. Нормы на загрязненность одежды устанавливались не из медицинских соображений, а исходя из количества одежды, перевозимой в санпропускники. Между тем «лишними» перевозками себя никто не утруждал. Бывало, нормы менялись каждый день!

Все слова, все протесты оставались словами. Таким образом, было непонятно, зачем нужна моя работа. По идее, она заключалась именно в контроле. Но начальство не хотело, чтобы его контролировали. Дозконтроль не имел прав.

Начиная с 10 сентября я не делал на работе ничего. Точнее, за семь дней подписал около двадцати формальных бумажек. Работа на минуту! (А до армии я в двух местах работал и в двух учился. Имея «красный» диплом. И таким образом, видимо, значительно больше приносил пользы нашему государству). Мне кажется, что такое «использование» специалистов не способствует ускорению развития экономики.

Пока я работал в этом районе, получая за безделье в день по сорок рублей, корреспондент «Известий» товарищ Пральников заинтересовался вопросом: почему человека, получившего более 25 рентген, держат в тридцатикилометровой зоне? Как перепугалось местное начальство! Не за здоровье работника, перебравшего официальный максимум, а за собственное благополучие. Меня вызвали в первый отдел и «пожурили» за то, что я не разобрался «в кругу своих братишек». Начальство подстраховалось: ради успокоения вышестоящих инстанций, меня вывели за тридцатикилометровую зону. Это раз. Во-вторых, пользуясь моим отсутствием, начали собирать «доказательства» того, что у меня нет 25 рентген. И, в-третьих, в первый день моего дежурства на новом посту в Голубых Озерах (тоже бытовое дозиметрическое безделье) на меня напали четверо неизвестных солдат и избили меня до сотрясения мозга. Это было 21 сентября 1986 года. Первый отдел отказался рассматривать это дело, хотя я предъявлял медицинский акт.

Пока я лежал в медсанчасти № 126, мое начальство не теряло времени зря. Меня упрекнули в следующем: что дозы по «карандашу» я проставлял себе сам (но я должен был проставлять дозы всему району, в том числе и себе); что я хотел поскорее прекратить работу в зоне (когда я приехал, то сам просил поставить меня на работу в шестой район, хотя мог сразу устроиться бытовиком…); что радиация в районе не позволяла набрать столько рентген.

На самом деле можно было набрать и в сто раз больше. Я знаю физику. Но опыта у меня в дозиметрической работе нет… Там, где надо убегать, приходилось стоять. А работать приходилось в зонах с очень высокими уровнями (20 метров до реактора), которые фиксировались в журнале. Не моя вина в том, что первая смена не подготавливала данные для трех других смен и приходилось делать лишнюю разведку.

Но все эти упреки сделаны для того, чтобы представить меня недобросовестным и бесчестным человеком. А основной аргумент вот: оказывается, номер моего второго накопителя был записан один, а я сдал накопитель с другим номером. Я не расписывался за накопитель. И сдал тот, что мне выдали».

Еще раз прерву письмо, чтобы ознакомить вас с копией одного свидетельства (оригинал у лейтенанта Гангнуса): «Начальнику отдела ДК т. Гаевому В. К. от Косолапова Александра Михайловича.

В июле месяце я работал в группе индивидуального дозиметрического контроля. 25 июля я принял у тов. Гангнуса П. А. накопитель для проверки. Взамен сданного накопителя ему был выдан новый накопитель, номер которого по моей вине оказался не записан в карточку учета облучения.

Считаю, что это обстоятельство имеет важное значение для правильного определения суммарной дозы Гангнуса П. А., т. е. следует учесть показания этого накопителя.

10 сентября 1986 г. Подпись».

Напомню, что этот накопитель и зафиксировал дозу в 15,4 рентгена.

«Налицо обычная бюрократическая трусость людей, готовых ради собственного спокойствия на все. Дабы дозконтроль не обвиняли в плохой работе, занижают дозы. Дозы, измеренные «карандашами», считаются завышенными — их делят на полтора. Однако моя практика показала, что доза по «карандашам» бывает равна или даже меньше истинной, так что ни о каких систематических завышениях и речи быть не может. Но, тем не менее, если человек с тридцатью рентгенами по «карандашу» теряет накопитель или его крадут во время мытья (как сувенир), ему пишут справку на 20 рентген (как записали мне).

Мне кажется, что почти правильные показания «карандашей» в шестом районе объяснить очень просто. «Карандаши» по очередной странной директиве носили только во время работы. После работы мы все, сняв накопители, проходили мимо кучи мусора, которая лежала в нашем районе все время моей там работы. Куча была чрезвычайно опасна. Тем не менее, несмотря на мои неоднократные письменные требования, она продолжала существовать. Далее мы шли по коридорам ЧАЭС, опасным в радиационном отношении. И, помывшись в санпропускнике, весьма грязном, ждали автобус в таком месте, в каком и работали бы с оглядкой на часы. Так что коэффициент 1,5 вполне компенсировался.

Но кто скомпенсирует рабочим дозу, полученную зря? Может, не хватало людей на уборку? Неправда! Иногда более полусотни человек только в нашем районе целую смену сидели без дела и ловили рентгены. После завершения этапа работ по созданию саркофага в конце сентября — начале октября ради придания изящества строению стену штукатурили! А уровень радиации у стенки был весьма высок. Заставляли рабочих и солдат руками убирать радиоактивные куски графита (это показывали даже по телевизору), а можно было пользоваться обычными граблями и лопатами.

На том же техническом уровне ведется работа в индивидуальном дозконтроле. Весь учет, все подсчеты ведутся вручную, я предложил свои услуги по составлению базы данных на машине «Электроника», она стоит без дела. Начальник дозконтроля товарищ Мишин предпочитает ручную работу специалистов с высшим образованием. Единственное, для чего использовали машину, — составили таблицу деления на полтора. То есть машина за три месяца работала один час.

Я бы очень просил вас задать руководству управления строительством 605 следующие вопросы.

Почему соблюдение радиационной безопасности возлагается на некомпетентных людей? Почему их компетентность не проверяется? Почему людям запрещено знать свои дозы? А сотрудникам дозконт-роля их говорить? Почему держат в штате ненужных людей? Почему верхушка УС-605, редко бывая на станции, получает деньги по наивысшему коэффициенту?..»

Вернулся с заседания суда в Чернобыле писатель Александр Левада и говорит: «Пока не видел их лиц, негодовал, может быть, даже ненавидел. А тут — жалкие люди… Кто они: преступники, жертвы? Наверное, и то и другое. Но они были по другую сторону от нас в прошлом — и оказались мы по другую сторону от них в настоящем».

По другую сторону… Как точно и верно, как горько и стыдно. И не открестишься: чиновнику чи-новниково. И не возникает вопроса: за что судим. Вопрос в другом: осудим ли наконец бюрократизм, фельдфебельство, некомпетентность, «авось» и «как-нибудь», гигантоманию и забвение маленькой человеческой жизни в угоду рапорту, лозунгу, фанфарам.

«До слез обидно за свою судьбу, — скажет после аварии строитель Федор Дмитриевич Асеев. — Словно второй раз войну пережил. Землю жалко!»

Только в судьбе ли дело и судьба ли Чернобыль? А вот землю — живую землю — действительно жалко. Любые блестящие фразы о будущем должны наполняться реальным сегодняшним содержанием, а и самый высокий ум — здравым смыслом: житница — для жита, для жизни; атом — для мирных целей с учетом целесообразности и человеческой жизни.

Наращивая мощности атомных электростанций, планировалось за одно пятилетие увеличить производство электроэнергии до 225 миллиардов киловатт-часов, что станет соизмеримо с долей гидроэнергетики. Вместе с тем «энергоемкость нашего национального дохода почти в полтора раза выше, чем в большинстве западных стран, а внедрение передовой энергосберегающей технологии дает тот же эффект, но только в три-четыре раза дешевле, чем бурение новых нефтяных скважин». Так хватает нам или все же не хватает электроэнергии? И что кроется за этими фактами, например, только на Украине? Чернобыльская, Ровенская, Южно-Украинская, Запорожская, Хмельницкая, Крымская атомные электростанции, а также Одесская атомная теплоэлектроцентраль на 603,7 тысячи квадратных метров территории республики. А посевные площади сокращаются — сегодня их 33 миллиона гектаров. Подчиняясь чувству, начинаю считать курорты и здравницы — их не хватает действительно, потому что число больных неуклонно возрастает. Пробегаю глазами по карте, по Черноморскому побережью Крыма… Крымская атомная, Южно-Украинская… Говорят, что легко быть умным задним числом. Так почему же и в самом деле не поумнеть хотя бы здесь, в Крыму?! Тем более, что мы уже убедились на горьком опыте: надежность атомных станций — не только экономический, но и политический вопрос. Может, прежде чем решать вопрос о сооружении новых, провести ревизию уже действующих — есть над чем подумать, есть что доделать. И всерьез заняться кадрами. Не можем отказаться от единоначалия — можем сочетать его с демократией по-ленински: «…масса должна иметь право выбирать себе ответственных руководителей. Масса должна иметь право сменять их, масса должна иметь право знать и проверять каждый самый малый шаг их деятельности».

Чернобыль — наше поражение, наша беда. И кощунственно снимать с этой беды копии, потому что, говоря словами Ленина, если оригинал исторического события представляет из себя трагедию, то копия с него является лишь фарсом.