Чернобыльский дневник (1986–1987 гг.). Заметки публициста

Сережкины игры

Сережка играл, не обращая внимания на взрослых. Валентина же привела Анну в детскую, чтобы похвастаться сыном: не просто умен — остроумен! — как говорится, развит не по годам. У Анны возможностей больше, чем у Валентины, да и дом — полная чаша, — зато у Анны нет Сережки…

— Я всегда знала, что у меня будут вундеркинды, — вполголоса говорила Валентина. — Порода есть порода. Можно было кучу рожать, да разве при наших достатках обеспечишь всем светлое будущее? Вот и с одним в настоящем еле концы с концами сводишь. А одному ребенку в семье плохо — одиноко. Сам с собою разговаривает…

Кубики-кирпичики с легкими шлепками ложились друг на друга.

— Что ты строишь, Сергей? — спросила Анна.

— Электростанцию. С атомом.

— Атомную, значит.

— Ага, как у нас в Припяти.

— А этот небоскреб что означает?

— Небоскреб… Небо скребет! Точно, тетя Аня, точно! — оживился Сережка. — Это труба для радиации.

— Не бывает труб для радиации, — невольно поморщилась Анна.

Валентина, ревниво следившая за этим диалогом, вспыхнула: горячечные пятна выступили на щеках, на виске вздулась жилка.

— Все вы так говорите: не бывает, не может быть. А потом оказывается наоборот, — отрезал Сережка и отвернулся.

Валентина победно глянула на Анну. Анна улыбнулась.

Закончив строительство, Сережка принялся рассаживать на диване игрушки: медвежонка, зайца, Чебурашку и еще какое-то непонятное плюшевое существо.

— Что сейчас будет! — подмигнула Валентина и приложила палец к губам.

Сережка достал из нижнего ящика письменного стола коробочку со значками и стал раскладывать их перед собой.

— За ударную работу и примерное поведение в быту награждается Михаил Медведев, — торжественным голосом провозглашает мальчик и, приколов значок на грудь медвежонку, хлопает в ладоши.

Валентина тоже хлопает. Сережка бросает на мать снисходительный взгляд и продолжает процедуру награждения.

— За ударное поведение в быту и примерную работу награждается Касьян Зайцев. Молодец однофамилец!

— Во игры! — утирает слезы Валентина. — Во бюрократ растет! А какова оговорочка: ударное поведение в быту!..

Анна тоже смеется, прикрывая остренькие зубки маленькой ладошкой.

— …награждается Урод Неизвестное, — заканчивает Сережка ритуал и ждет одобрения.

— Это у него старая игра, — потирая покрасневшие ладони, говорит Валентина, — только игрушки новые — прежние по ту сторону горизонта. Правда, с отцом у него еще забавнее получалось.

— Не детские игры, — медленно произносит Анна. — Зря вы это…

— За самую хорошую работу награждается мама Валя, — прерывает Анну Сережка. — Самый большой значок мамуле!

— Отказываюсь! Категорически! — машет руками Валентина. — Мне лучше деньгами. Я против научно-технического прогресса, разрушающего среду обитания человека.

— Тогда взрывай, — с сожалением говорит мальчик. — Будешь вредителем.

В лице Валентины что-то дрогнуло.

— Может, сынок, не будем взрывать, — надоели ужасы.

— Все равно взорвется, — жестко говорит Сережка. Он подбегает к высокой трубе и со злостью пинает нижние кубики. Пирамида рассыпается. Сережка бросается на диван и плачет.

Анна испуганно глядит на Валентину.

— За отца переживает, — тихо отвечает Валентина. — Каждый день почти одно и то же: мстит за отца…

— Да что случилось?! — округляет глаза Анна.

— Все знают, а ты не знаешь? — прищуривается Валентина. — Мне доброжелатели своими вопросами всю душу искорежили, Сережку не пощадили… Мы со своим развелись еще до аварии — надоели пьянки. Но сын привязан к отцу. Они каждый день встречались.

Сережка затихает, прислушиваясь. Его спина вздрагивает от напряжения.

— Ты зря плачешь! — обращается к сыну Валентина. — Трус есть трус… Сбежал его родитель после аварии — и следов не найти. Сколько я из-за него сраму пережила, сколько слез пролила. Всегда знала, что не герой. Но чтобы удрать в такой момент!..

— Папа хороший, хороший, хороший, — не поворачиваясь, кричит Сережка.

— А если хороший, так что же не напишет тебе? — вскакивает со стула Валентина.

— Напишет, — уверенно говорит мальчик, — он же не знает, куда нас поселили, в каком городе.

— Давно бы нашел, если бы хотел. Доигрался, голубчик!

— Ты помнишь, какие он игры интересные придумывал? — улыбается Сережка, пытаясь поймать руку матери. — Помнишь, как ты шахматы спрятала? — Он просительно смотрит на мать, поворачивается спиной к Анне.

— Да, помню, сынок, — дрогнувшим голосом говорит Валентина, — я все помню.

— Расскажи тете Ане, мам, расскажи про это.

Валентина, обняв сына, садится на диван.

— Они у меня заядлые шахматисты. Сережка с четырех лет играет. Я не против шахмат, но уж больно хитрыми хотели быть: как заставляю что-нибудь сделать, так они скорее за шахматы — делом, значит, заняты настоящим, мужским. Долго я терпела! Однажды не выдержала и спрятала шахматы, а сама легла и читаю книгу. Они смылись на кухню. Вдруг слышу: что такое? — знакомый диалог… И умирают со смеху, и острят напропалую: офицер докомандовался, пешка пошла на повышение, нормальные герои всегда идут в обход, некормленный конь — скотина… Играют!

Я на цыпочках, тихонько… И что вижу? Пол у нас на кухне был покрыт линолеумной плиткой, белой и коричневой, — его и приспособили вместо шахматной доски. А вместо фигур… Ни за что не догадаешься! — кивает Валентина Анне.

— Бутылки! — кричит счастливый Сережка. — Из-под пепси — это пешки. Пивные — офицеры. Молочные — турки. Бутыли из-под шампанского — кони.

— А водочные — конечно, король и королева! — заканчивает Валентина.

— И я тогда выиграл! — ловит руки матери Сережка. — Ты забыла что ли? Я тогда выиграл!

— Я помню… Ты настоящий мужчина — умеешь побеждать.

— А кто меня научил побеждать? — выставляет Сережка свой главный козырь. — Папа.

— Боже! — вскакивает Анна. — Как хорошо, что у меня нет детей. Не хочу вундеркиндов. Зачем вы учите его изнанке жизни, зачем?

— Какой изнанке? — напружинивается Валентина. — Какой изнанке? Сама стерильная и хочешь, чтобы все такими были, сказочки читали… Он в шесть лет Чернобыль пережил! Почему ему достался Чернобыль? Кто его не уберег? Кто обманул?

— Надо, чтобы он забыл все это поскорее! — перебивает ее Анна.

— Забыл? Ну уж нет! Пусть помнит всю жизнь. Пусть знает жизнь такой, как она есть. От меня знает. Сейчас знает, чтобы потом дрался за жизнь, защищал ее.

— От кого и от чего? — ахает Анна.

— От Чернобылей — вот от чего! Он уже сейчас умеет это делать: отца защищает. Правильно делает: кто-то же должен его защищать. Сын своего отца знает лучше. Да Зайцев в принципе добрейший человек, только нескладный какой-то. На его глазах рухнула стена… Может быть, именно в этот момент и сломался человек?.. Чудовищная ночь… А что? Стены могут ломаться, пароходы могут разваливаться, железо может лопнуть, а человек нет? Потому что не принято, не положено? Легко заклеймить: трус! А может, он честнее того, кто из страха остался… Добрые слабее.

— Он добрый, мам, он добрый, — гладит руку матери Сережка, — ты его не ругай. Папка не трус — просто атом нельзя победить.

— Не буду больше. Мы с тобой сами его разыщем. Поможем, поддержим. Только ты не взрывай атомную, сын, — всхлипывает Валентина. — Победить можно и атом. Играть с ним только не надо. Давай я и тебе помогу собрать игрушки.

— Сумасшедший дом! — хватается за виски Анна. — Ты, Валентина, калечишь ребенка, отнимаешь у него детство.

— Ладно, Анна, ты иди пока, а мы сами разберемся. По-человечески.