Чернобыльский дневник (1986–1987 гг.). Заметки публициста

Психолог-псих

Зазвонил телефон. Встревоженный мужской голос… Человек представился и попросил о встрече.

И вот мы сидим напротив друг друга. Он — под два метра ростом, молодой, интеллигентный. Лицо бескровное, но живое. Чистый взгляд. Абсолютная логика. Четкая речь. И — волнение, растерянность, муки совести…

— Я поехал на Чернобыльскую АЭС по собственному желанию. По образованию я психолог, поэтому мой интерес и мое желание помочь людям вполне понятны. Тем более, что они нуждались и нуждаются в такой помощи.

…Чуть раньше я встречалась с врачом-психиатром, психотерапевтом Валерием Вячеславовичем Навойчиком. Он жил и работал в Припяти с августа 1975 года. После аварии целый год постоянно находился в тридцатикилометровой зоне — хорошо знает не только своих пациентов, но и общую психологическую ситуацию. Интерес вызывает факт, что в мае-июне В. Н. Навойник работал в здравпункте административно-бытового корпуса ЧАЭС.

Готовность припятских врачей к экстремальной ситуации, их компетентность, знание особенностей лучевого воздействия на человеческий организм отмечали впоследствии и профпатологи Москвы, и доктор Р. Гейл.

Действительно, с первых часов аварии медперсонал медсанчасти № 126 мужественно и спокойно начал принимать пораженных. За двое суток через их руки прошло 250 человек. Правильно были проведены диагностика и сортировка, выбрана тактика ведения больных. Наиболее тяжелых отправляли в Киев и спецрейсами в Москву.

Одновременно на третьем и четвертом энергоблоках шла борьба с огнем, потом началось укрощение бесконтрольной стихии атома на разрушенном реакторе. Люди уже знали степень опасности, поэтому напряжение шло по возрастающей: и напряжение мужественной и самоотверженной борьбы с бедствием, и напряжение человеческих сил и возможностей.

Местом кратковременого отдыха участников ликвидации аварии стал бывший пионерлагерь «Сказочный». Здесь остались самые необходимые. Здесь не было паникеров.

Уже пятого мая сюда приехали психотерапевты и психиатры московского института имени Сербского. Их оценки психического состояния людей в период экстремальной ситуации соответствовали действительности: люди со знанием дела и пониманием выполняют свой гражданский и профессиональный долг (единицы погоды не делают…), в их душах нет паники.

«Было смятение, был страх. Но они не раздавили, не вызвали массовых психозов даже в самые напряженные месяцы — май и июнь, несмотря на тяжелейшие испытания на прочность и мощное лучевое воздействие в крайне сложной, многомерной психотравмирующей ситуации, — рассказывает В. Н. Навойчик. — Но эта ситуация действовала и в течение года… Тяжелые психические поломки были единичными, а вот невротические реакции не столь редки, как бы того хотелось чисто по-человечески.

Потрясали и контрасты. Накануне аварии: чистота, опрятность города, уже вывесившего флаги и транспаранты перед майскими праздниками, а утром: залитые дезраствором улицы и… дети, бегающие по лужам. Нарядные толпы в субботу и тихие, настороженные во время эвакуации — и вот уже безжизненный город. Машины скорой помощи везли пораженных, а женщины с детьми не отходили от больницы, переговариваясь с мужьями через открытые окна. И никакие силы, никакие разъяснения не давали результатов. А после эвакуации эти люди осознавали свою беспечность, свое незнание, весь трагизм случившегося и, естественно, возникали стрессовые ситуации».

После эвакуации произошла переоценка ценностей. Все казалось безделицей по сравнению с происшедшим. И только к природе осталось прежнее отношение, хотя невозможно было постичь ее буйство, пышное цветение, кажущуюся нетронутость и… смертоносность.

«Не было громкого смеха, хотя не обходилось без шуток, без анекдотов на аварийную тему. Веселая музыка раздражала, казалась кощунством при существующем трагизме.

Конец апреля и первые дни мая — максимальное психическое напряжение, в котором было и ожидание еще более трагических последствий нового взрыва, если перекрытия не выдержат температурного воздействия неуправляемого реактора и все ЭТО рухнет в воду бассейна-барбатера. Порой казалось, что вот-вот наступит предел… Но уже десятого мая мы узнали о ликвидации опасности. Можно было перевести дух. — Валерий Вячеславович и во время рассказа переводит дух: картины прошлого четко запечатлелись в памяти и сердце, причем в красках и ритмах, с мельчайшими подробностями — и все болит по-прежнему… — Только человек с каменным сердцем мог сохранить его от боли и болезней после всего пережитого. Вот и болят наши сердца, тревожа и нас, врачей. Это теперь, спустя два года. А тогда…»

А тогда волновала судьба реактора, судьба станции, судьба города и земли. Даже о семьях вспоминали мимоходом, порой еще не зная, где они, главное, что в безопасности. С болью вслушивались в информационные сообщения, вчитывались в газетные строки, сопоставляя услышанное и прочитанное с истинным положением.

«Разница между информацией и реальностью, — продолжает рассказ В. Н. Навойчик, — принижение роли специалистов-припятчан, принимавших самое активное участие в ликвидации аварии и ее последствий, били в самую человеческую сердцевину, отнимали последние силы.

Тайком навещали свои квартиры — уютные, но пустые. И словно ждущие… Возвращались еще более подавленные.

Ранило все. Особенно противопоставление прошлого и настоящего, предположение будущего…

Бытовая неустроенность, чрезвычайная жара, высокие уровни радиации в зоне аварии, чрезмерные физические и психические нагрузки, неопределенность и даже одинаковая спецодежда надламывали дух людей, несмотря на внутреннюю установку выстоять, выдюжить. Все мною перечисленное и позволило людям назвать этот период «войной», а события до аварии «довоенными».

Мой хороший знакомый, инженер ЧАЭС, видя страдание своей больной собаки, сменившей место жительства вместе с хозяином, и понимая, что смертельный исход для нее неизбежен, обратился ко мне за медицинской помощью. Я удержал его от этого шага… И не мог сдержать слез, хотя людей было жалко неизмеримо сильнее. Мы все были в одном положении».

Прошло время. Обстановка в зоне нормализовалась. Люди получили квартиры и материальную компенсацию. Но чем компенсировать потери души?

«Интересное явление ностальгия, — вздыхает На-войчик. — Нас оно не только не обошло, но травмирует даже сильнее. Потому что мы знаем: совсем рядом наша земля, наш город, в зоне, за колючей проволокой, где амбарными замками закрыты двери наших уютных квартир. И сколько бы лет ни прошло, не заживут израненные души. И нельзя не попытаться хотя бы понять душу человека, пережившего Чернобыль».

Вернемся же теперь к моему гостю, тоже Валерию, психологу по образованию. И, надеюсь, не перепутаем его профессию с профессией врача-психиатра…

— Приехал я на ЧАЭС. Долго объяснял, что я не врач, что занимаюсь процессами и закономерностями психической деятельности. По-моему, меня так и не поняли. Недоумевали: зачем это надо? Но на работу взяли — в отдел техники безопасности. В отдел так в отдел. Тем более, что разрешили полностью заниматься своим делом. И я начал работать. Встречался с людьми, беседовал, вел записи, изучал ситуации. Моя активность, особенно записи, встревожили начальницу отдела по технике безопасности. Да, на таком отделе женщина, бывшая учительница припятской школы. Причем не имеющая права работать в зоне повышенного излучения из-за фибромы. Какими интересами она руководствовалась, добиваясь разрешения остаться в зоне, не знаю. Но, как видите, несмотря на запрет врачей, оставили. И даже начальником такого отдела, где спрос особый, где должен быть только специалист. Может быть, я отстал: педагогические знания необходимы для безопасности атомной?

Так вот, она запретила мне заниматься психологическими исследованиями. Чем мотивировала? Элементарным: занимайтесь техникой безопасности — вы именно за это получаете деньги. Я стал докапываться до причины запрета. Истинной. Вскоре понял: все работники станции регулярно проходят обследование у врачей-психиатров. Это закон. Есть соответствующий приказ. Любое нарушение психики может стать поводом для увольнения. Правильно, конечно. Но этого и боятся: кому-то нужна машина, кому-то гараж, кому-то пенсия, а кому-то просто нравится получать неплохие деньги. Льгот для работников атомной достаточно. И вполне заслуженно. Другое дело, что большая их часть по-прежнему распределяется между припятчанами-руководителями и их верными слугами. Почему эти люди, ответственные за аварию, до сих пор учат людей безнравственности?

Выполнять запрет я, естественно, не собирался. Даже не подумал. И зря… Недооценивать круговую поруку нельзя. Но меня увлекала моя работа: интерес вызывал не только оперативный персонал, но и технический, ремонтный, руководящий. Мне снова дали попять: не зная броду… Какой брод, когда психологами совсем еще не изучены организация производственных отношений, взаимодействие человека с автоматикой. И еще куча всего… А у меня есть разработки, программы. И даже мечта: психологические лаборатории на всех АЭС, на Чернобыльской — крупнейшие всесторонние исследования!

И тогда меня объявили… психом. Ладно, слухи, подозрительность, проработки и даже собрание коллектива. Послали на медкомиссию, предупредив врачей заранее, что я того… Я обратился с протестом к прокурору. Но разве чужак может что-то там доказать?! Ответа от прокурора так и не дождался. Вопрос встал ребром: или я псих, или увольняюсь здоровым по собственному желанию. Я выбрал второе. И вот мучает совесть…